Вверх

Вниз

KHR! Dark Matter

Объявление

Приветствуем на проекте KHR! Dark Matter, славные отбросы!



Рейтинг игры: 18+
Система игры: эпизоды
Мастеринг: смешанный
Время в игре: 08/2015



Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Рейтинг форумов Forum-top.ru



•Мы обновили дизайн, возрадуемся же. Поцелуйте Занзаса в щёчку и ткните баннеры. В принципе, можно наоборот : D

•Уважаемые отбросы! Участвуйте в массовом квесте! Плюшки прилагаются.

•Хранители Тунца проходят по акции с упрощённой анкетой. И мы бы не отказались от хлопчиков из Ферро!
•"Чудесная японская гравюра с Божественной Черепахой и итальянской идиомой про членоптицу, пролетающую мимо, прямиком в задницу." [читать эпизод]

•"Так что, стоит ждать голых мужиков в фонтане шампанского?" [читать эпизод]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » KHR! Dark Matter » Личные эпизоды » Never Wanted to Dance


Never Wanted to Dance

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

1. Время и место
Апрель, 2014 год
Сицилия. Провинция Сиракуза. Предместья Аугусты.

2. Участники
Yamamoto Takeshi, Hibari Kyoya

3. Краткий сюжет
Бездельник Такеши отправляется на задание, которое - кто бы мог подумать - кончается не слишком приятно. Хранитель Дождя окружён врагами. Ему бы сдаваться и с улыбкой принимать поражение, но не в этот раз. Ещё не время.
Кёя, как и всегда, просто мимо прогуливается и приходит покарать тех, кто слишком сильно шумит, тем самым нарушая школьный устав Намимори. Естественно, он здесь не за тем, чтобы спасать шкуру Дождя, ни в коем случае.
Ожидаются осадки в виде "камикороса", вот теперь самое время сдаваться.

+3

2

всё, кроме жажды счастья - иллюзия, ряд картин
может статься среди - знаменитое полотно,
но когда один, то с криком -"какой же я был кретин!"
понимаешь, что сущее в мире точно как ты. тоже одно.

Такеши неловко путает пальцы в галстуке, пытаясь хоть немного его ослабить. Голос Тсуны в трубке звучит слегка приглушённо, но Такеши всё равно прекрасно его слышит.
Тёплый ветер приятно и невесомо треплет волосы, Ямамото неловко облокачивается на каменный парапет и на мгновение прикрывает глаза, подставляя лицо порыву ветра.
Солнце медленно ползёт к линии горизонта.
- ... я волнуюсь, - заканчивает Тсуна.
Такеши улавливает едва слышный шорох бумаг и коротко смеётся.
Тсуна всегда волнуется о других - это простой факт, от которого никогда уже не избавиться - но больше всего о тех, кто близко и под рукой. Такеши, к примеру, очень даже под рукой.
А ему совсем не хочется чужого беспокойства и внимания, просто потому что время для этого давно ушло. Осталось в далёких битвах, где пока ещё никто не умирал и всё кончалось дружным застольем. Вот где-то тогда в голове и начали звенеть первые звоночки-предупреждения о том, что дальше будет иначе.
Не хуже, нет. Но иначе.
А дальше он не будет бить тупой стороной меча, чтобы не ранить лишний раз. Не будет играть в бейсбол и после школы помогать отцу в ресторане. Не будет проявлять излишнюю жалость и глупость (ну, может, глупость и останется, но тоже иная). Не будет заслуживать беспокойства. Вообще ничего не заслужит больше, кроме жалости, разве что.
- Опять утонул в бумагах, да? Извини, не хотел отвлекать звонком, но это немного срочно.
Такеши говорит "немного", но, на самом деле, там очень даже много. Слишком много деталей, нюансов, неприятных подробностей, о которых он не в состоянии позаботиться сам, чтобы не наделать глупостей. Даже сказать не может, потому что это уже лишнее.
Не специально молчит, конечно же. Просто потому что затея переговоров с семьёй Скварчалупи была так себе, с самого начала. Хотя бы потому что Ямамото - как единственный болтающийся по особняку бездельник-Хранитель - вызвался добровольцем и отправился один.
Не надо большого ума, чтоб понять, что вариант не лучший из лучших.
- Ничего страшного, говори, - спешит заверить Савада. Такеши по голосу слышит, что он улыбается. Устало, но искренне. - Они не идут на контакт?
- Да дело не в этом, - Такеши коротко выдыхает, треплет волосы на затылке и переступает с ноги на ногу. - Ведут себя подобающе, уважительно и вежливо, но что-то не так. Мне кажется, они хотят не союза с Вонголой, а совсем наоборот. Ахах, но в любом случае, я звонил, чтобы отчитаться о том, что первая часть встречи прошла нормально и даже отлично. У меня просто разыгралось воображение, так что неважно, забудь. 
Забывать обо всём - это самое оно, чтобы хотя бы иногда спать спокойно.
- Подожди, Ямамото, - Тсуна обеспокоен и Такеши проклинает себя за это. Чужое беспокойство доставляет массу неудобств. Особенно если начинает волноваться их Небо: тут сразу без вариантов - жди беды. - Может подождёшь и я кого-нибудь к тебе пришлю?
- Нет, не нужно. У меня всё в порядке. Я справлюсь.

Одни вечно говорят, что у них ничего нет.
Другие говорят, что ничего не выйдет. Из него, или, может быть, из-за него.
Такеши не верит. Если вера - то обязательно в (не)пустое и так, чтобы точно сбыточное. Он делает так, чтобы точно вышло.
Поэтому, конечно же, и за Тсуной идёт, и для Тсуны многое делает. Ходит на скучные переговоры - там даже совсем не смотрит в окно, хотя где-то в Японии сейчас сакура в цвету, но здесь-то её нет - берёт в ладони Шигуре Кинтоки, стискивает зубы до противного скрипа, иногда убивает. Всё это не для себя. Ему-то самому зачем?
Может и Тсуне это не надо. Но просит же. А как тут отказать: смотрят глаза цвета молочного шоколада, смотрят так виновато-вопросительно, а губы складываются в тёплую улыбку. Тогда Такеши думает о том, что это всё так и должно быть.
Он должен смеяться, дружески трепать Саваду по медовой макушке, выдергивать папку с заданием из его рук, просто заявлять, что всё сделает, а потом действительно идти и делать.
Вычитая и деля все ночные кошмары после. Вычёркивая все попытки оттереть с рук фантомную кровь, от которой жутко воняет. Будто убивает он не людей и не зверей, а тоже что-то фантомное, иллюзорно-призрачное. Дурное.
В копилку того, что Такеши "делает", можно забросить ещё и деликатное молчание в те моменты, когда он поворачивается спиной и делает вид, что не видит того, как разом тускнеет взгляд Тсуны. Здесь он бессилен и не может обещать, что всё исправит. Этого не исправить.
Тсуна оброс шипами-долгами, которые с него ни за что не снять за целую жизнь.
Такеши мерно и тихо взрастил в себе безразличие. Обратил в пепел любые слова и возможные "нет, не могу". Потому что, объективно, вполне может, способен и вообще, по всему видать, очень молодец. Но это между строк и вряд ли читается.
А Тсуна... Он тоже может. Всё может. Просто всё ещё не умеет "пойти против". А должен.

+4

3

Савада мягкотелый. Савада слабый. Савада милосердный. Савада встречает любую приходящую к нему с улыбкой семью как великодушный Цезарь - с поднятым вверх пальцем и теплым взглядом, пока снизу в шуме шагов шуршит древнее "идущие на смерть приветствуют тебя". Мало кто из мафиози выбирает это дело ради жизни. За семью ее обычно отдают. Тсуна посылает на переговоры своих Хранителей, если не может сам. А в Италии он не может часто. Гокудера и Ямамото - демонстрация его готовности сотрудничества, его открытости. Пусть по Урагану этого и не скажешь.
Но с каждым годом Цезарь понимал все чаще, что со всеми дружить нельзя - и не боссу сильнейшей семьи прощать ошибки. Поэтому палец начал переворачиваться вниз. Тогда переговоры превращались в бойню.
Хибари Кея - это не человек. Хибари Кея - приговор.
Он не любит ни сицилийцев, ни саму Сицилию, она какая-то горячая и подвижная, с крутобокими женщинами и обилием страстного Солнца. И цыганок местных не любит. Они так и норовят ухватить его за бледные ладони. Как они это говорят? Predire il futuro. Пальцы Хибари украшены кольцами слишком знаковыми, взгляд у него слишком тяжелый, но пугает их не это. Руки, по которым они хотят предсказать будущее, пахнут кровью в настоящем. Цыганки шуршат юбками и отходят. Натасканный убийца в фиолетовой рубашке высматривает свою следующую цель. Когда он был ребенком, его мать надеялась от всякого криминала его уберечь. Когда он был подростком, он пресекал не криминал, но нарушение законов. На своей территории. Своих законов. Потом он вошел в мир, от которого его берегли. И понял, что не боится. Что понимает. Что сроднился с темнотой раньше, чем шагнул в нее. Сицилия не хотела его воспринимать - зеленый школьник-иностранец. Потом дети Италии начали понимать, что ошибаются. Кее двадцать один, отдаст времени еще один год через, кажется, две недели. Он знает Сицилию вдоль и поперек. Он знает Италию. Он знает Японию. Он знает, где закапывать трупы. Где сжигать. Кого нужно отправлять по кускам родным. Чьих детей нужно застрелить на глазах их родителей, чтобы донести до голов не родителей, но тех, кто найдет их тела, нужный посыл. Он не занимается приятными разговорами - потому что не хочет. Он не улыбается - потому что не любит улыбаться посторонним. Но зачистить в ночь небольшую семью - это без проблем. Если он не будет занят своими делами. Он даже знает, сколько нужно бензина, чтобы сжечь среднестатистический особняк. И знает как жечь. Знает способы оставлять на пепелище послания. Умеет скрывать улики. Он умеет не оставлять свидетелей. Он знает каждый наркотрафик союзных семей. Знает, кто с кем торгует оружием. Мафия зарабатывает себе на жизнь грязную валюту. Кокаиновые карточки. Кровавые наличные. Банки из металла беретт. У него три мотоцикла, оплаченных кровью людей, которых он принес в жертву политике. Цезарю, опустившему палец вниз. Был бы это кто-то другой - думал бы о морали.
Кея не думает.
Найти хороший чай в Италии трудно - особенно на Сицилии. В Сиракузах есть. Первый звонок от Савады Облако демонстративно игнорирует, спокойно сидя в кафе на побережье и нюхая чужое море. Пахнущее сиренами и русалками. У японцев такого нет. Если не считать нинге, конечно же. В Японии все честнее. И море, и русалки. Их русалки уродливы - и не заманивают людей. Делать больше нечего. Людей заманивать. Мерзость какая.
Чай хороший. Приятный, легкий. Влажная весна на побережье лижет руки прохладным воздухом с моря. Второй вызов он не игнорирует, а сразу отклоняет. Смотрит задумчиво пасмурными глазами на свою малышку - и не хочет отвлекаться на травоядных. Ни на разглядывающую официантку, ни на гостей побережья. Ни на гурьбу студентов, уважительно присвистывающих его крошке и пихающих друг друга. Конечно. Это его девочка. Такая красивая. Такая великолепная. Такая неотразимая. В чем-то даже возбуждающая. Он убил для нее безумное количество человек. Безумное и бездумное. При всей нелюбви к Италии - есть в ней пара хороших вещей. Например, его луна и звезды. Сногсшибательная Дукати Суперледжера с идеальным сочетанием легкого веса и скорости за три сотни километров в час. Да, итальянцы хороши. Мотоциклы точно. Его красавица редкая. У нее всего пять сотен сестер - для семи миллиардов травоядных по всему миру точно мало. Она обманчиво хрупка и слаба, завлекает элегантным черным цветом. Не нравился только один элемент, на самом деле. Пошлый и вызывающий. Узкие красные полосы по краям широкой белой. Не цвета крови, уж в цвете крови Хибари разбирался, скорее цвета губ проституток на пляжах Катании - такой отвратительно алый, ближе к морковному. Так. Вспомнилось почему-то. Этот цвет вызывал негативные эмоции. Но мотоцикл слишком хорош. Детка слишком старается. Кея намерен коллекционировать их. Это страсть на уровне фетиша. За размышлениями об этом третьему звонку Савады внимания не уделяется совершенно.  Облако лишь кутается глубже в кожаную куртку и греется на солнце, попивая свой прекрасный зеленый чай. Ладно, Дукати его умилостивила. Даже чужое море не казалось таким противным, а ветер холодным.
А Зверек - раздражающим.
В течение получаса он так и не поднял телефон. Ни разу. Это рабочий мобильник. Брюнет отдыхал. Никуда не хотел. В его руках спокойно лежал "Слепец в Газе" Хаксли. А Хранитель довольно грелся  на солнце в плетеном креслице, допивая уже третью кружку чая - и даже поедая что-то там сладкое. Раньше сладкое не ел. Потом приучил один умный-умный, по стойлам дежурный. И иногда - очень редко и очень мало - один из самых жутких людей Италии и Японии уминал что-то вкусное, а стойкое равенство вкусного и сладкого нарисовалось очень быстро и уходить не собиралось, непременно думая о том, что если есть много, то заболят зубы, а здоровье - оно важнее. Когда внезапно трепыхается во внутреннем кармане куртки личный телефон, на который звонили или в случае крайних проблем, или в случае желания поболтать, телефон, как понятно из описания функционала, наименее используемый, японец слабо выгибает бровь. Опять Савада. Это было уже... настырно. В трубку хозяин ежей и канареек не желает доброго утра - вечера? - и сразу с мягким и ленным неудовольствием окрещивает свое начальство травоядным. Слушает, как-то завороженно глядя на малышку Суперледжеру. Вокруг нее очередная толпа так желающих выглядеть опасными мальчишек. Трубку независимый и вечно одинокий кладет быстро - и расплачивается, не озаботившись тем, что оставляет очевидно щедрые чаевые. Спускается плавно по лестнице, придерживая шлем. Звякает молнией куртки, натягивает перчатки и слабо морщится, выстраивая маршрут до нужного особняка: выехать из города на SS124. Повернуть на SS114 - автостраду Сиракузы-Катания, оттуда по SS193. Затем из Аугусты свернуть на SP-1 и... по неизвестной дороге? Бесполезный кусок травоядного. В кармане - маленькая книжка и два телефона, размером ее превосходящих. Зато шрифт мелкий. Все умещается. Облако отталкивает очередного свистуна - да, она прекрасна, уйди уже на свое пастбище и свисти своим овцам. У Кеи слишком редко были выходные - у него их почти не было. Где-то про себя он обещает выручить - не спасти - Такеши только по одной причине - чтобы прибить самому. Ну, и ему как раз нужно было в Аугусту, сделает небольшой крюк. Дукати игриво рычит под пальцами, пуская ровный рой мурашек по спине. Ладно. Плюсы в жизни есть.
Сорок километров. Восемь минут. Сказать, что Хранитель гнал - это не сказать ничего. На Автостраде свои три с лишним сотни он сбавлять и не думал, вжимаясь грудью в черный металл. Сбавляет только в городе - и потом снова срывается до этой драной неизвестной дороги. У ворот его девица ревет до  того угрожающе, что кажется могущественной машиной войны, требующей повиновения и крови. Все правильно, малышка. Так и надо. Это с людьми сложно - нужно притереться, привыкнуть, избить до смерти. С вещами неодушевленным Хибари сразу находил какую-то потрясающую гармонию. Особенно к этой прекрасной дочери Италии. Правда, в следующем году, ходил слушок, будет у Кавасаки новый сыночек. Если удастся - надо будет приобрести. Куртка бережно перекидывается через седло, на руль вешается шлем. Палач  хочет это быстрее закончить и поехать под солнце греться. Еще по-весеннему не слишком жаркое - как летом в Японии. Галстук поправляет машинально.
Ролл сносит ворота с противными металлическим лязгом, скрежетом и грохотом. Будем считать, что постучались.

Отредактировано Hibari Kyoya (14.05.2017 15:22:04)

+3

4

Запах крови пробкой закупоривает лёгкие, не давая продохнуть. Зал для переговоров становится неожиданно тесным, похожим на игрушечный кубик — сложи несколько вместе и получишь слово «смерть», здорово и увлекательно, да? — стоит Такеши обнажить Шигуре Кинтоки.
Под ногами у него мужчина. Секунду назад он не слишком изящно обхаркал ботинки Такеши вязкой и густой кровью. Ещё бы лёгкие выплюнул, для наглядного пособия — «не приближайся с ножом к моей спине, иначе будет больно». Было и правда больно, мужик точно с этим бы согласился, если бы мог.
Такеши больше не улыбается. У ног растекается алая лужа.
В его взгляде скользит безразличие и холодный расчёт, когда он мельком оглядывает находящихся в помещении. Раз, два… Всего лишь у пятерых на прицеле. Не критично, однако плохо. Для них, естественно.
— Sei già un cadavere, — холодно бросает Дон Скварчалупи.
Такеши точно не знает, что это значит, но общий смысл уловить не так чтобы трудно. Он отлично знает слово «труп», здесь даже его относительно дохлых знаний итальянского хватает. «Труп» — отличная характеристика, но не для него.
Восхитительно. Такеши коротко выдыхает, ногой резко пихает стул и мгновенно бросается в сторону Хранителя Грозы, стоящего на расстоянии вытянутой руки.
Тот, в фигуральном смысле, действительно выплёвывает лёгкие и заляпывает лицо Такеши невкусным бордовым. Ямамото даже не моргает, когда Гроза ударяется о стену и медленно сползает по ней.
Если не запомнить кошмар, то кошмар не всплывёт. Эти-то потом тоже не всплывут, как и его кошмары. Их не зароют, и не сожгут. Их разорвут на куски и утопят. В назидание и чтоб другим неповадно было.

Когда он заканчивает короткую зачистку в кабинете и наконец вырывается из его душных стен, проходит, кажется, целая вечность. Перед глазами, как в замедленном повторе, Такеши по кругу видит одно и то же.

Вот он прокатывается по столу, пачкая его кровью, и выпускает Джиро и Кёджиро. А вот лезвием меча — почти что нежно — метит в бок Хранителя Дождя. Меч застревает ровно посередине, Ямамото специально замедляет удар и холодно смотрит в голубые глаза, наполненные недоумением. Ему важно убедиться в том, что Хранитель понял, в каком положении находится и почему. Он отпихивает ногой рассечённое тело и в этот же момент ловит пулю в плечо.
Ярости нет. Такеши неприязненно морщится и закусывает внутреннюю сторону щеки. Он оборачивается ровно в тот момент, когда Джиро вцепляется зубами в чужую руку. И улыбается, приставляя острие к кадыку подкравшегося со спины Дона.
С Вонголой шутить нельзя. Это очень простой и очевидный посыл. В Вонголе даже простодушный Дождь с тёплой улыбкой через секунду вспорет тебе брюхо, просто потому что. А не из-за.
Ему было неожиданно приятно ощутить холодный металл между лопаток. Значит, эти парни не совсем конченые идиоты, какими кажутся. Неожиданно слабые, но хоть голову не теряют, до времени.

Такеши прикрывает дверь за собой и встряхивает головой. По виску течёт кровь, в плече зияет неплохая такая дыра. Не смертельно, он легко отделался. Пока ещё.
Могло быть и хуже, учитывая то, что он за несколько минут вырезал почти всю верхушку Семьи. Интересно, ему за это полагается отпуск или пока ещё не совсем заслужил?
Такеши даже бровью не ведёт, когда рядом с его виском неожиданно со свистом пролетает пуля. Видимо, для отпуска придётся ещё немного попахать.

***
Коридоры в поместье неожиданно напоминают лабиринт. Такеши как заведённый носится по, казалось бы одинаковым, комнатам. Из одной в другую, в поисках выхода, у которого его не будет поджидать десяток противников. Наигрался на сегодня, пора и честь знать.
Сам особняк отдалённо похож на внутренности огромного, уродливого и донельзя неповоротливого чудища. Такеши не обещает, что разнесёт его по кирпичикам, но ставит в уме пометку о том, что неплохо бы. Это сэкономит время и силы. Совесть меньше будет ныть — это плюс.
В одной из комнат он неожиданно сталкивается с молодой девушкой и на мгновение застывает в дверном проёме. Она безоружна. Она его увидела. Она обречена.
Такеши очень хочет закрыть дверь и уйти.
У девушки в глазах паника, страх и слёзы. Такие, что пробивают до самого нутра и дальше: это живые эмоции, настоящие и оттого оставляющие мерзкое послевкусие и горечь во рту. Хочется залить себе в глотку кислоты, лишь бы избавиться.
Она прижимает ладони к груди и беззвучно плачет, глядя на окровавленное лезвие Шигуре Кинтоки. Он не помог бы ей, даже если бы мог. Особенно если бы мог. Потому что потом ему по голове настучит Гокудера, в тысячный раз повторит что-то там про бестолковых идиотов и их неспособность избавляться от улик. И про неповторимую способность наследить там, где это априори невозможно.
Такеши порой бывает чертовски талантлив во всём, что не нужно.
Такеши страдает от милосердия. Он убивает его в себе. Выжигает, методично и скрупулёзно. Почти что с нежностью, с которой топят новорожденных котят.
Над её головой вьётся и выписывает неправильные круги Кёджиро. Ямамото молча смотрит на то, как девушка одними губами шепчет: «Не хочу умирать». Он с улыбкой врёт о том, что не причинит вреда. Она, конечно же, верит. Сложно не верить тому, кто имеет такую улыбку и приправляет её магическое действие ударной дозой пламени Дождя. Нереальная магия, у которой нет и не может быть объяснений.
Быстро и точно свернуть шею — самое милосердное, что он может для неё. Такеши тоскливо прижимает к себе теперь уже мёртвое тело. Джиро тихо скулит и зубами цепляет его за штанину, призывая уйти. Ноги его не слушают.
Сколько бы времени ни прошло, он никак не сможет привыкнуть ко всему этому. А когда привыкнет — всё уже будет кончено. Может для него, а может и для всех. Тут никак заранее не угадаешь.
Такая жизнь — не журавль в небе и даже не синица в руках. Это не что-то тёплое, что может мягко обогреть застывшее со временем сердце, не милосердное и не светлое. Это лёд, который сковывает железными тисками, поддевает крючком где-то между двух соседних рёбер и уже никогда не отпускает.
Жидкий металл просачивается в вены и застывает там. Сердце плюётся и перестаёт гонять кровь. Было бы для кого, тогда ещё может быть, но не сложилось.
Вечная мерзлота, темнота и сырость. В неё прыгаешь с головой, на «три-четыре», снова и снова, раз за разом. Выплыть становится всё невероятнее. Такеши всё ещё иногда оказывается на вершине, долго и пристально смотрит на застывшее царство льда, которое насмешливо далеко под ногами. Что-то долго прикидывает, на проверку кидает вниз камни, проверяет тонкую пластину льда на прочность. А потом «на счёт три» снова сигает, не успевая задержать дыхание.
Падать не страшно. Подо льдом чисто и нет никаких границ, правил. Там его никто и ничто не держит, давно уже некому, да и незачем. Страшнее когда-то потом снова оказаться на вершине и осознать, что никто не толкает. Он сам. Он всегда прыгает сам.
Джиро осторожно тыкается мокрым носом в руку, Такеши мягко улыбается и невесомо треплет его за ухом. Грязная тряпка неба за окном становится всё темнее. Может когда-нибудь прольётся дождь. Может быть даже здесь.
Он старается думать, но думается как-то неважно. Как и всегда. Вперёд его ведёт инстинкт и запах крови. Иногда чужие команды. Реже какие-то свои собственные нужды: ему самому, в этой-то действительности, уже давно ничего было не нужно. У него было всё и ничего.
Будда велел познать мир и гармонию в душе. Такеши познал. Буддой он правда не стал, но хотя бы пытался.
Смирение и холодный расчёт. Он может убить половину тех, кто находится в особняке. Вторая половина может убить его, пока он занят первой. Можно закрыть глаза, выдохнуть и представить, что всё это понарошку, тогда и больше чем на половину хватит. Но это один процент из ста.
Огнестрельное оружие — самое подлое оружие. Такеши его не признаёт, не чтит и не уважает. В мафии честность не в чести — здесь жив тот, кто проворнее и умеет играть подло. Такеши не умеет, поэтому, собственно, сидит и подпирает сейчас спиной дверь в одной из комнат, смотрит в стеклянные глаза мёртвой женщины, заботливо уложенной на кровать, и думает о том, что всё могло быть иначе.
Не могло. Не сложилось.
Рана в боку неприятно тянет. Белая рубашка нехорошо побагровела. Такеши смотрит на свои ладони и пытается понять, чьей крови там больше: его собственной или тех, кого он уже успел убить.
Согласно карме и теории перерождения, ему в следующей жизни светит стать разве что червём. Да и того не заслужил. Хотя бы справедливо, ещё меньше — обидно. Он явно боролся не за это, однако напоролся. Штык в самое сердце и насквозь.

Ямамото слышит приглушённый грохот со стороны окна, рывком поднимается и подходит к нему, неловко опираясь одной рукой на резной подоконник, а второй некрепко сжимая в ладони меч.
Такеши недоверчиво щурится и негромко прыскает в кулак, когда понимает, что во дворе не взорвалась граната и даже не метеорит упал прямо в ухоженные кусты роз. Это всего лишь Кёя. Кёя, который наверняка не особенно счастлив сюда заявиться.
Не то чтобы Ямамото удивлён. Следовало ожидать, что если его не добьёт местная команда мстителей, то это обязательно сделает какой-нибудь Гокудера, к примеру. Лучше бы это действительно был Гокудера. Один процент на выживание тогда бы остался.
Такеши смотрит в окно, улыбается и выдыхает в сторону. В Японии ведь и правда сейчас цветёт сакура. И до сезона дождей уже рукой подать.
Здесь некрасиво, душно и пыльно, а там сейчас очень красиво. И отца он давно уже не навещал. Пора бы.
Если не умрёт, то точно выпросит отпуск.

Отредактировано Yamamoto Takeshi (16.05.2017 15:47:30)

+2

5

Победа была у Хибари в крови. Он не сдавался из принципа. Нет, не так. Он побеждал в том числе из-за того, что не умел сдаваться. Мафия - бизнес семейный. За него умирают. Бывали разные люди. Но никто не выживал, если трогал ту толпу травоядных, к которой причислили Кею. Его шаги по идеальной плиточной дорожке - стук барабанов перед эшафотом. Два года назад он устраивал натуральную показательную казнь. С полыхающим особняком - и криком привязанных к батареям женщин. С покачивающимися в петлях огнестойких шнуров обгорелыми телами на несущей балке. Такеши страдал от милосердия. Саваду убивало милосердие.
Года четыре назад - пять лет? шесть? - японец впервые задушил ребенка. В пистолете кончились патроны, а это заспанное сокровище испуганно таращилось. У него были потрясающие карамельные глаза и бесподобные светлые волосы - и это все убивало так дико и безумно, потрошило. Присесть на краешек кровати - господи, мальчик, ты так похож на одного моего хорошего друга, это удар ниже пояса, кроха, так нельзя, зачем ты сегодня здесь, зачем травоядные вообще размножаются? И ведь даже не сопротивлялся, когда обтянутые перчатками пальцы нажимали на горло. Не барахтался. Кея сомневается даже сейчас, что смог бы продолжить, если бы он ухватился за руку. Не ухватился. Только смотрел так. Испуганно. Раздирающе. Хранитель искусывал губы в кровь - отвратительно алую, впервые отвратительно, - и сатанел в обратной пропорциональности силе затухающего пульса. Едва не рыдал. Тогда как-то внутренне надломился, но виду не подал. Хотя нет. Тогда Хибари впервые понял, почему иногда у Коня до такой степени мертвые глаза. А еще тогда он сделал для крошки исключение. Всех сжег. А его похоронил. Копал могилу сам. Такая очаровательная белая пижамка - и сам как ангел из капелл. Сколько ему было? Года четыре, наверное.
С тех пор милосердия не осталось. Внутри. В мире-то оно, конечно, есть. На странице в толковом словаре.
Ролл увеличивается в размерах и с мрачным грохотом и тучей каменной крошки пробивает стену в парадную, механически насаживая всех подвернувшихся на иглы с противным скрежетом мрамора - в воздухе приятно пахнет кровью и страхом, диким, что рев обезумевшего гризли, животным страхом, отчего пальцы слабо сводит. Запах хороший и знакомый. Это удобно, когда ты "стучишь" перед входом в чужой дом. Обычно наиболее тупые сбегаются ко входу - сейчас они безвольно обвисали на еже. Мягкое "пуф" - и Ролл уже на законном месте в кольце. Тела опадают желудями по осени. Хозяин ежа заходит в пробитую арку с видом местного Господина, натягивая сильнее черную кожу перчаток - она приятно скрипит и холодит ладони. Те, кто оказывались на его территории, а любая территория зачистки автоматически определялась как своя, очень быстро понимали, что слухи и рассказы о Хибари Кее врут. Что ничегошеньки не сын Сатаны. Понимают, что Шекспир был чертовски прав. Ад пуст, все бесы здесь.
И их царь самолично решил осесть в этом теле.
Где-то в голове у локального филиала Ада мягко разрываются скрипки под Осень Вивальди.
Для Кеи интереса мало. Он занимался этим слишком часто. Другое дело - обычно никого из семьи рядом не было. Это не помеха. Почти. Облако не любит прикрывать спины и заботиться о чужих ранениях. Предпочитает быстро отработать - и зачистить помещение. А потом уехать. Теперь придется терпеть чужое присутствие. Он делает это не из-за просьбы Савады. Не из-за эфемерного понятия "долга перед семьей". Кто из-за подобной чуши прервет свой выходной, специально выделенный для попивания чая и рассекания по дорогам? Просто нужно размяться. Да, зачистки - это работа. Но бойня - это приятное разнообразие. Мотивированное насилие. Росчерк на репутации - жуткой, кровавой, заставляющей врагов семьи улыбаться и запихивать свою гордость в свои ядовитые глотки в надежде, что небо над их головами не застелет одно-единственное Облако. Можно ли это считать аллегорией запрета отправиться в Рай?
Он даже тонфа доставать не собирается - тонфа для сильных соперников, тонфа - это честь. Первому стреляющему, слишком медленному и нерасторопному, выбить из плеча сустав, закрыться телом от выстрелов, накинув на себя еще живое травоядное, чужим пистолетом отправить оставшихся пятерых к прабабкам - и отпустить уже не живой щит к собственным ногам. Труп падает с грохотом - как мешок с костями и дерьмом, коим и является. У Облака даже не сбивается дыхание. Его стегали кнутом, совсем как дурных зверей, отказывающихся дрессироваться, в школе - толпа травоядных в принципе ему не навредит, его натаскивали не пользоваться оружием, его натаскивали раскрыть потенциал как оружия - живого, а потому не колеблющегося и не раскаивающегося. Вы же не обвините пистолет в том, что он вас застрелил? Вы обвините того, кто его держал. В этом вся тяжесть бытия Доном - Кея это понимал лучше всех, наверное. Наверное, это хорошо, что он так демонстративно далек от семьи. Оружие, отрицающее чужое право собой владеть и управлять, это почти отговорка - мол, он сам, я ничего не делал. Но Савада и здесь находил повод поныть где-то в своей жалкой душонке - не удержал, не убедил. Но ведь всегда смирялся? Смирится и в этот раз. Он узнает только то, что особняк зачищен, в конце концов. В красках все увидит только самый непокорный из Хранителей. Ах, да. И второй. Ему, наверное, не понравится. Тут дело тонкое.
На другом конце парадной стоит мальчишка - ну, как мальчишка, они ровесники на первый взгляд, в плечах шире, ноги длиннее, из тех сладкоголосых шатенов, от которых падают, раздвигая ноги, девочки-подростки на любую хоть сколько-то пригодную для этого горизонтальную плоскость. Но сосунок. Молокосос. Травоядное. Облако старше - как убийца. Если измерять возраст трупами, то он застал несколько тысячелетий. Хибари видит его дрожь - и слабо склоняет голову. Хибари видит едва полыхающее пламя неба на перстне - и едва заметно улыбается, разглядывая из-под ресниц. Хибари чует через радар пламени, что большее пламя неба сейчас тлеет - значит, Дон мертв. Предыдущий. Грехи отцов - грехи их детей? Тогда будем вытряхивать информацию из мальчика, ничего не попишешь.
- Ты - сын Дона Антонио Скварчалупи, полагаю? - для японца Кея потрясающе говорит на итальянском, у него был очень хороший учитель, отдававшийся делу с чувством, с толком и с расстановкой. Он намеренно держит дистанцию, стоя к противнику полубоком. Разглядывает. Плавно шагает в сторону. Мальчик с перстнем уже убивал, но не понял одной вещи - страх нужно уметь контролировать. Он не смеет разорвать зрительного контакта. Как зайчик при питоне. Это хорошо. Значит, он проживет еще немного. В итоге, конечно, все равно умрет. Болезненно и мучительно.
Никаких свидетелей.
Грехи отца.
- Алехандро, - кивает, пытается успокоиться. Успокоился бы, сосунок, - выстрелил бы. Хибари знает таких. Хибари таких убивал. Пачками. И иных. Всяких. Мог как Эржебет Батори обмазываться их кровью. И потом сняли бы фильм. Какой-нибудь "Не он Димон". С кучей пафоса и пожиранием туш своих врагов. Молодые Наследники, нюхающие кокаин вместо пороха. Собственный пистолет приятно холодит спину через ткань приталенного пиджака. Проблема обладателей атрибута Неба - они ерепенятся.
- Судя по перстню и возрасту, Алехандро, отец уже посвящает тебя в дела семьи, верно? - Кея знает, что прав, ведь прав он всегда. Но ему нужно подтверждение - как сигнал к действию, как сигнал к тому, что он имеет право спрашивать с него то, что спросит. В своем праве Облако уверен в той же степени, сколь уверен в правоте. Держится легко, улыбается едва заметно и почти не страшно.
- Я будущий Дон, - умница, все как надо сказал, только это и нужно было, больше не говори. Где-то рядом пламя Дождя - за стеной, кажется. Его узнает просто. Травоядное. Пистолет из руки за спиной перехватывается - еще не получивший наследия новый Босс роняет оружие от четкого выстрела в плечо и отшатывается, секундной заминки хватает для следующих двух - тот, кто не переживет сегодняшней встречи, падает на ноги, воя от боли в простреленных коленях.
Осень сменяется Зимой. Февраль у Вивальди чудесен.
Палач уже не улыбается.
Волосы Алехандро мягкие и достаточно длинные, чтобы за них цепляться, норовя содрать патлы вместе с кожей - скальп без единого надреза, смотреть бесплатно и без смс.
- Где кабинет босса, травоядное? - на Такеши Кея и не смотрит, но обращается к нему, под рыдания скрипок в голове запрокидывая голову еще живого наследника. Живого и едва не рыдающего. Бывало хуже. Как-то такой же при Облаке обмочился. Тянущаяся к пистолету еще целая рука с противным хрустом попирается подошвой, еще дышащей пылью дороги. Это вызывает уважение, впрочем. Не сдается мальчик. Умница. Так и надо. Хоть чему-то тебя твой беспечный отец научил. Не был бы беспечным - не ввязался бы в противостояние с Вонголой. Почему на это решился - вопрос, который был поставлен не Савадой, но самим Хибари. Потому что нужно знать врага в лицо. Нужно знать змею. Проверить до этого отобранный пистолет на наличие патронов - обойма опустела лишь на восемь. Но это все равно меньше, чем людей в особняке. Послужи жуткой твари, Алехандро, одолжи игрушку, тебе она все равно в жизни больше не пригодится - пистолет поднимается с пола, ставится на предохранитель и отправляется за пояс. Так. Оружие - есть, язык - есть, травоядное Зверька нашло себя само. Осталось некоторое количество людей - и вопросы, требующие ответов.
Приказывать Такеши на правах хозяина вечера - на японском, чтобы точно понял, чтобы не накосячил. Хоть где-то.
- Берешь его, - демонстративно японец тянет почти-Дона за волосы, заставляя того поддаться и приподняться, - и ведешь в кабинет. По дороге вырезаешь всех. Не медлишь. В кабинете привяжешь к батарее. Остаешься с ним. Ждешь меня. Потеряешь сознание из-за своей царапины - забью до смерти. Усек?

Отредактировано Hibari Kyoya (16.05.2017 12:35:10)

+3

6

Ямамото зубами вцепляется в шершавую ткань оторванного рукава пиджака, быстро перевязывает сочащуюся кровью дыру и плотно затягивает импровизированный бинт на плече, ловко помогая второй рукой. Остатки самого пиджака мятой ненужной тряпкой валяются под ногами. А он ему так нравился. Левая рука окончательно перестаёт слушаться любых команд — даже самых банальных, вроде: «давай же, сладкая, пошевели хоть мизинцем, очень надо, я дам тебе триста йен» — и бессильно обвисает.
Где-то на входе в особняк громко буйствует Хибари.
Это ещё не пиздец, но отметка торжественно ползёт к этому показателю. Как игра, где нужно со всей дури лупить молотком, чтобы колокольчик подскочил аж до небес. А в подарок получишь плюшевого мишку.
Такеши не торопится заносить руку для новой попытки. Ему неплохо на отметке «…не расстраивайся, вот оклемаешься и весело нажрёшься в каком-нибудь баре, парень». Плюшевых мишек ему, кстати, тоже не надо.
Девушка с мёртвыми глазами остаётся за спиной, когда Такеши плотно прикрывает за собой дверь и на долгое мгновение прислоняется лопатками к нагретому солнцем дереву. Он чувствует обвиняющий взгляд даже сквозь эту импровизированную баррикаду.
Какой же ты самурай вообще, если можешь так просто закрыть глаза на несправедливость? Конечно же, он может. Не просто «может», а сразу же берёт и делает, без лишних раздумий и чтобы наверняка. Такеши отличный самурай, практически идеальный его пример.
Он готов совершить сэппуку прямо здесь, если потребуется.
Вообще-то, у Ямамото нет никаких, даже самых малых, знаний о бусидо — кроме тех, что вдолбили когда-то давно в школе — нет своего собственного «Kyokuchuu Hatto» или даже намёков на какой-либо свод правил. Зато есть готовность показать своё мужество, решимость и пойти дальше, что бы там ни было. А, ну и сэппуку есть, конечно же. Но это на особый случай, когда честь его окончательно превратится в грязное кровавое знамя.
Пока ещё нет.
Перед глазами плывут тёмные пятна, Такеши ловит одно из них в ладонь, усмехается, выдыхает и нервно трёт пальцами переносицу.
Кровопотеря даёт о себе знать только сейчас. А может, он скис под гнётом чувства вины. Как будто протащил на плечах сотню Атлантов разом и только сейчас осознал: это не лучшее, что он мог избрать для себя. Вот и как ему с таким-то дальше и куда.

Дон Скварчалупи был в общем-то не таким уж плохим человеком. Это было первым, что вынес для себя Ямамото, когда только вошёл в особняк.
Сам Дон был максимально похож на здоровенного плюшевого Тирекса: улыбчивый добродушный динозаврик, которым сколько ни кидайся о стены, а улыбка так и не сползёт с лица, разве что не сильно потом за палец тяпнет, но до травмы вряд дойдёт. Семья была под стать своему Дону, что, конечно же, не могло не обмануть. Хранители были улыбчивые, весёлые и выглядели вполне мирно. Такеши привык именно к этому. Но почему-то, внезапно для самого себя, не захотел обманулся в этот раз.
Что-то было не так. Это наверняка было видно аж со Звезды Смерти, если не из соседней слева галактики. Такеши был на Земле, а конкретно в Сицилии, и моментально поставил себе галочку в уме: «Не будь кретином хотя бы в этот раз». Можно было обмануться и посчитать, что не будет.
Тсуна, вопреки всему, был достаточно последователен в любых своих действиях и посылах. Если хотите дружить, то встречайте на своём пороге миролюбивого и улыбчивого Хранителя Дождя. Он трижды постучит, вытрет ноги на пороге и только потом пойдёт здороваться. А если уже задним числом подписали себе смертный приговор, то ждите Облако. Он войдёт без стука. И ноги будет вытирать уже о чужие лица.
Последовательность оборачивается тем самым «будь кретином». Без не.
Тирексы, даже если они внезапно плюшевые, откусят тебе руку по локоть. Или голову целиком. По случаю.
Это было последним, что для себя вынес Ямамото. Дальше он уже не хотел смотреть, ему было неинтересно. Он знал итог.
Morte.

В парадной он оказывается уже только тогда, когда Хибари Цербером возвышается над будущим Доном. Смешное какое-то словосочетание. Будущий Дон. Говорил так, будто надеялся на спасение.
В параллельной Вселенной, малыш, может ты и станешь Доном.
Ямамото молчаливо наблюдает и лишь сильнее холодными пальцами-тисками обхватывает давно онемевшее плечо. Обычно в таких ситуациях, в каких-нибудь американских фильмах, жертва наивно интересуется тем, кто они и что им нужно. Шутка была в том, что этот парень прекрасно знал кто они и что им нужно.
Такеши приваливается правым плечом к дверному косяку, скрещивает руки на груди и молча наблюдает за происходящим. Он прикрывает глаза и намурлыкивает мотив знакомой песенки. Кажется, из какой-то навязчивой рекламы. Это чтобы не бухнуться в обморок прямо здесь. Красиво и смешно бы получилось.
Кёю всегда выделяют его выверенность, чёткость и некоторая ленность в движениях — подставь транспортир и увидишь идеальный угол — ни единого лишнего движения. Такеши так не умеет. Он действует импульсивно, яркими росчерками и с тяжёлым сердцем. Он всегда помнит о том, что похороны — это не его. Хотя и умеет правильно поджигать ладан.
— Кабинет на втором этаже. Дверь такая ещё резная и от неё ковровая дорожка из тел, не пропустишь, — Такеши пару раз тихонько присвистывает и криво улыбается, хотя и знает, что его либо проигнорируют, либо съездят по зубам. Третье маячит на горизонте, но оно ещё менее перспективно. Может быть, просто так побьют, а может за дело. Только чёрт этого Кёю разберёт и поймёт.
В мафии слишком много придурков, которые кичатся своей храбростью и готовы драться до последнего. Как вот этот парнишка, которого Кёя держит за волосы. Хрен знает, за что вот такие мелкие распродают по кусочкам свою жизнь. Надо было убегать вперёд, а он бежал назад и на что-то надеялся. Такеши это не уважает и не принимает. Не то чтобы он не понимал — чего тут непонятного, всё как на ладони — зачем и почему. Юный Дон хочет мстить своим обидчикам. Юный Дон мало знает о том, что месть всегда ведёт в могилу.
Такеши знает, поэтому, собственно, никогда и никому не будет мстить. Даже если. Без если.
Когда Кёя выдаёт набор требований, Такеши только пожимает плечом и нехотя отлипает от своей деревянной опоры, которая ему вместо костыля и живительных ста грамм виски.
— Так точно, сэр, — Такеши шутливо отдаёт честь пока ещё здоровой рукой, перехватывает Алехандро за воротник и тащит удивительно безвольное тело в сторону коридора. Ему совсем не обязательно знать о том, куда это собрался Хибари и что планирует делать потом.
У кого-то надежду подстрелило вместе с коленными чашечками. Может, у самого Такеши. Печально.
— Ну, что же ты так, молодой Дон, — Такеши говорит вполне добродушно. Будто не он сейчас сжимает пальцами воротник чужой рубашки и совсем не он тащит по дорогим коврам не сопротивляющегося парня, пачкая и вымазывая пятнами бурой крови.
Кровавые пятна кляксами теряются на фоне красного ворса. Химчистка наверняка бы дорога обошлась. Какое неуважение.
— Надо было бежать, когда шумиха поднялась. Отец тебя не научил, что нужно уметь подбирать правильный момент для отступления? Если научил, то пять минут назад и был тот самый момент, на будущее тебе просто.
На то будущее, которое в параллельной вселенной, где несчастный Алехандро не сталкивается ни с Такеши, ни, тем более, с Хибари. Парень молчит, Такеши мельком оглядывается, чтобы убедиться в том, что он не вздумает наделать глупостей. А что он вообще мог бы? Вцепиться зубами в икры Ямамото и выгрызть хоть кусок мяса? Было бы смешно, но как-то не к месту.
На всякий случай, Такеши выпускает Кёджиро и всё вокруг застилает пелена пламени Дождя. Это не панацея от всех бед, но Такеши хотелось бы верить в то, что он способен подарить хоть кому-то избавление от лишних мук и страданий.
— Хотя, ты ещё неплохо держишься, — Такеши неприязненно морщится. — Я бы вообще в штаны наделал, если бы не знал Хибари и внезапно увидел бы его на пороге своего дома.
Если Хибари играл роль злого полицейского, то Такеши был доброй версией. Не тянул, правда, на ангела на плече или Деву Марию, внезапно сошедшую с небес, но кого это вообще волнует (кроме Алехандро, естественно). Но он даже не утруждал себя враньём о том, что если парень согласится сотрудничать, они его пощадят. Щедростью здесь будет лишь то, что его убьёт Такеши, а не Хибари. Вот и всё.

Ямамото забивает на все просьбы-приказы и не привязывает Алехандро, потому что не видит в этом нужды. Он дотаскивает его до стены и там же оставляет, совершенно потеряв к нему любой интерес.
Жестоко было заставлять Ямамото таскаться с этими восьмьюдесятью килограммами на горбу и даже не предложить помощь. Такеши коротко смеётся, когда думает о том, как вообще мог бы выглядеть подобный жест доброй воли со стороны Хибари. Он понимает, что никак, но не слишком огорчается.
Такеши грузно уваливается на неудобный кожаный диван и неловко задирает рубашку, холодными пальцами осторожно прощупывая глубокую рану в правом боку. Мышцы задеревенели. Даже хуже, чем если бы они были расслаблены и потихоньку лилась кровь. Когда расслабится, кровь хлынет таким фонтаном, что только вёдра подставляй.
Выглядела рана жутко: постепенно начали появляться первые признаки отёка и постепенно подсыхающая корочка крови была неприятного тёмного оттенка.
Ему повезёт, если не подцепит никакой заразы. Такеши чертовски удачлив, без учёта всех этих белесых росчерков, разукрашивающих всё его тело. Его кожа вообще может использоваться как своеобразная альтернатива тесту Роршаха: посмотри сюда и скажи, что именно видишь в этих линиях. Можешь увидеть котика, а потом разглядеть старуху с косой. Кому как повезёт. Идеальный наглядный пример кубизма. Пикассо был бы в восторге, это точно.
— Я бы не делал этого, на твоём месте, — сухо подмечает Ямамото, краем глаза проследив за попыткой Алехандро подползти поближе к столу. Парень неловко замирает, прижимая к груди повреждённую руку. — Будет больно, обидно и неприятно, если мне придётся встать. Не хотелось бы выламывать тебе ноги, с ними и так всё не здорово. Так что давай лучше просто поговорим, пока Хибари не пришёл.
Алехандро молчит. Во взгляде его плещется презрение и ненависть. Такеши тоскливо смотрит в окно и ждёт, что кровавая грязь перестанет. Совсем перестанет.

+2

7

Мимо Такеши Облако проходит с привычной решительностью и неотвратимостью гильотины - опустится она, хотят того выжившие - или нет. Не хотят, конечно. Попытаются сбежать, конечно. Не сбегут. Конечно. Сбежать от него - миссия невыполнимая. Кровавое ремесло теплится в его руках горящим сердцем Данко - пальцы уже до того обожжены, что просто держат. Вопреки и несмотря на. С одной лишь разницей. Данко умер. А Кея восстал в своем могуществе. Украл Сильмариллы и оттопырил средний палец всем Валар. И никто его за это не убил. И никакие женщины с псами его не убаюкали пением. Разве что сгнили в земле. Или в воде. Сгорели, как вариант.
Задохнулись от хватки обугленных пальцев на шеях.
Этот день - окончание локальной династии Юань. Окончание войной - потому что Хранитель здесь не для сражений. Он - первый из династии Мин, он несет порядок и дисциплину, жесткую власть и стабильность.
Дон Скварчалупи - Лушань. Облако Вонголы - династия Тан. С той лишь разницей, что он один - и перенесет эту бойню предельно легко и безболезненно.
Хибари Кея - Великий Китайский Голод. Хибари Кея - Черная смерть. Хибари Кея - Третья Мировая.
Когда Савада звонит посреди экзекуции, брюнет даже не опускается до приветствия. Но трубку поднимает. Ответом на вопрос "Все в порядке, Хибари-сан?" на той стороне провода разносится выстрел. Это демонстрация того, что Зверек звонит не в то время. Что его Хранитель работает. Что займись своими делами, бесполезный ты кусок мафиози, закопайся в бумажки - и не отвлекай. Тсуна проявляет чудеса сообразительности и извиняется. Ответом ему служат короткие гудки. Кажется, сегодня кто-то уже наговорился по телефону.
Облако продолжает свой марш по головам. Расстреливает оставшихся, разбивает черепа о стены, насаживает на обломки выломанных дверей. Мужчин, кажется, одиннадцать. Семь женщин - и все они смотрят на него с холодной яростью матерей и дочерей, увидевших убийцу их мужчин - иноземца, завоевателя, покорителя. Но в первую очередь - убийцу. Сицилия - и не только она - боится Облако Вонголы. А людям свойственно ненавидеть то, чего они боятся. И они ненавидят. Эти - потому что он отнимет у них все. Потому что считает, что имеет на это право - право, данное ему при рождении. Отнимать жизни. И они не согласны. Они закрывают телами своих детей, они не сдерживают слез у трупов своих супругов. И умирают непокорной, но оттого не менее бесполезной смертью. Хибари уважает женщин. Потому что знает - женские особи опаснее мужских. Это всего лишь природа. Здесь пять детей - и в отношении них японец всегда проявляет то сострадание, на которое способен. Сворачивает шеи быстро и безболезненно. Не мучает, заканчивает все быстро. Большего он дать не мог. Его работа не была сопряжена с улыбками и веселым "песенно жить!". Сострадание в профессии было обрывочным, тусклым - дать умереть быстро, обмякая в тонких, но нечеловечески сильных руках. Отойти к Господу и нашептать ему о грехах. Очередных.

Расстреляна птица, и дым револьверный над ней
Не порохом пахнет, а срезанною резедой

Облаку хватает пятнадцати минут на проверку и остаточную зачистку. Он чует, что уже - все. Радар пламени оповещает только о двух живых. Эти двое рядом. И один из них идиот. Это, конечно, говорит не пламя - это говорят долгие годы знакомства. Ямамото Такеши - неприспособленный для таких дел идиот. Милосердный и не ищущий сражения. Стремящийся к миру и спокойствию. Тогда как друг канареек и ежей все это приносил. Наносил. Тяжкими телесными и контрольными в голову.

Кабинет на втором этаже. Дверь такая ещё резная и от неё ковровая дорожка из тел, не пропустишь

Дорожки из тел размыты океанами. Из тел. Элли не дойдет по своим трупикам-кирпичикам до Великого Гудвина.
Хибари-то дойдет. Хибари молодец. Хибари плохой человек. Но убийца отменный.

Когда в комнату входит кто-то теплый и ясный, обычно все улыбаются. Словно видят солнце. Луне тоже умеют улыбаться, пусть она и холодная, пусть только и может, что робко отсвечивать свет своей звезды. Хибари Кея во всей этой космической фантасмагории был белой дырой. У черных кошмарная гравитация - и ты остаешься с ними вечно. А белые другие. К ним не подойдешь. Разница была лишь в одном. Хибари Кея существовал. Отторгал от себя все окружающее, но существовал. Было бы иначе - людям было бы проще. Появление Белой Дыры не сулит ничего хорошего - через нее нельзя пройти, ты не покинешь этого места. Космический холод - единственное, что ее сопровождает. И, может, звездная пыль, оседающая где-то на горизонте отторжения.
А еще вокруг трупный запах. Над болотом керосиновые рыбки.
Облако смотрит спокойно и несколько отрешенно, дверь прикрывает тихо. Уже без пистолетов. Почти не перепачканный кровью. Вся она чужая, конечно. Осматривается кабинет быстро - брюнет приподнимает брови и недовольно выдыхает. Надо было опоздать. Не оказывать Саваде услугу. Было бы проще.
- Травоядное, ты кретин? Японский забыть успел? Что в приказе "привяжи" тебе непонятно? - Кея шипит сквозь зубы недовольно. Наручники в руках появляются сами собой. Ничего не попишешь. Значит, все сам. Как обычно.
Живой труп не сопротивляется.
Местный хозяин начинает работу более бумажную - потому что ему важна причинно-следственная связь. Только один раз смотрит на Такеши - буквально пару секунд, после чего возвращается к своему занятию. В список в голове мимолетом добавляются "наложить шину" и "зашить травоядное". Накладывать шину точно надо. Простреленное плечо всегда надо закрепить. Либо можно оторвать руку - и снабдить протезом. Но это лишняя трата средств, на самом деле. Не на Ямамото их тратить. Не заслужил. Пусть сначала своими двумя намахается. Бестолочь подставляющаяся. Хибари осматривает стол, копается в бумагах, внимательно разглядывая все нужное и ненужное холодными серыми глазами - пасмурными и сосредоточенными. Право собственности не имеет сейчас смысла, все равно дом погорит, земля - это неплохо, но Хранитель здесь не за этим. Где-то в середине стопки документов отыскивается искомое письмо, заставляющее присесть на край стола, скрестить ноги - и задумчиво вчитаться. Ага. Разобрались. Осталось допросить на предмет подробностей, в последний раз все проверить - и можно сжигать оставшихся и оставшееся за ненадобностью.
На простреленное колено чужое азиат наступает безо всякой жалости и нежности.
- Подъем. Мы не договорили, - глаз на Облако недобосс-отброс не поднимает, только сдавленно стонет. Это неправильно. Мягко на столешнице остается нужная бумажка, берутся запримеченные во время поисков коробок спичек и добротный нож для писем - с крепкой и широкой рукояткой.
Спичка чиркает кокетливо шустро, в ее шипении слышится ласковое "сожженные мною мосты осветят твой путь".
Пламя лижет штору у лица Алехандро резво, кисточки опадают истерично, словно надеясь, что хозяйская кожа их потушит. Вместе с тканью горит и чужое лицо. Все крики для Хибари уже давно звучат одинаково, он только лениво раскручивает болт батареи ножом и упирается кончиком острия в постепенно отходящую под напором воды крышку радиатора, усиливая давление сопротивляющейся воды. Потом отпускает - широкое и тяжелое деревко с хрустом вжимается в щеку сына своего откинувшегося хозяина. Зато вода тушит чужое лицо. Даже не слишком сильно обгорело. Пока. Терпение у Жаворонка было понятием относительным. Глупости вот не терпел. А как еще можно окрестить такое поведение? Маленький идиот.
Маленький идиот, сплевывающий с кровью осколки зубов.
- Остальные я буду вырывать один за другим. Пока ты не подохнешь. И поверь, это будет долго, - Облако мрачно похлопывает обтянутой черной кожей ладонью по чужой щеке, холодно впериваясь в глаза напротив, - поэтому мы работаем по моим правилам и не тратим мое время. И твои зубы. Итак. Что конкретно твоему отцу обещали Буджардини?
Ночной кошмар недругов Семьи усаживается в развернутое к допрашиваемому рабочее кресло уже почившего Дона, возвращая лист со стола в свои руки, легким движением бровей показывая, что он, во-первых, ждет, во-вторых, ждать вечно он не будет, в-третьих, можно начинать.
- Защиту от аппетитов Вонголы, - чавкающее, хлюпающее, заставляющее подпереть щеку кулаком и приподнять брови ожидающе, мол, продолжай, пока ничего нового ты мне не сообщил. Но взгляд от письма отрывает. Голова чужая опускается - сплевывает на зуб новую порцию крови. А ты как думал, травоядное? Что после подобных союзов ты закончишь лучше? Нет. Будешь медленно умирать на полу кабинета твоего отца, вдыхая его запах. После хриплого вздоха, впрочем, молчание прерывается, как будто кто-то что-то вспомнил, - они обещали помочь нам перехватить партнеров по сбыту оружия в обход Бовино. В обмен на помощь в возобновлении наркотрафика на Сардинию.
Вот это уже лучше. Конкретика - это прекрасно. В сущности - ему хватает одного лишь этого письма, чтобы нанести визит Буджардини - сугубо насильственный. Босс, конечно, умрет последним. Им предстоит много говорить. Из него выбивать планы будет, несомненно, проще. Людей Чезаро здесь нет - значит, они с Антонио все только обговаривали, союз готовился, но, так уж вышло, провалился. Визит стоит нанести как можно скорее - элемент неожиданности сыграет на руку. Значит, будем выжигать паразитов одного за другим, пока змеи не сплелись в клубок. И нужно будет приказать Кусакабе донести эту информацию до CEDEF - у Вонголы не так часто появляются конкуренты в той или иной сфере, чтобы это замалчивать. Савада-Старший разберется. Либо его загрызут до смерти. Все нужное уже услышано. Документ аккуратно складывается и убирается во внутренний карман, устраиваясь рядом с походным набором "достать, если совсем сильно ранят". Удобное кресло покидается быстро.
Никакой щедрости.
Гардины с грохотом падают на пол, припорошив ткань каменной крошкой. Обвисают тяжелые портьеры в руках Хибари плащаницей Господней, едва живого уже-никогда-не-Дона накрывают ласково и нежно. Никаких свидетелей. Никаких выживших. В тишине очередная спичка чиркает ощутимо громко.
Крики все еще звучат одинаково.
Под это сумасшедшее крещендо, сопровождающееся тихим шипением там, где до мокрого от изливающейся батареи пола касается огонь, Хранитель мягко подходит к бару, вытаскивает оттуда две последние бутылки крепкого скотча. Контрабанда - сомнений нет. Под чужой вой отчаянный подходит спокойно к Дождю. В лице не меняется. Ни разу. Смотрит внимательно и безмятежно, словно где-то за спиной и не горит человек заживо. Потому что человек догорит. Смысл волноваться?
- Не спать, травоядное, - Кея тихо фыркает, протягивая бутылку виски, - пей.
Вторая бутылка укладывается у чужого бедра. Анестетик - пить. Обеззараживающее - лить.
Труп в шторе обвисает на наручниках и затихает.
Следующий шум - треск древесины. Это снова Хибари - разнес о стол кресло. Напротив пункта "материалы для наложения шины" ставится аккуратная галочка. Даже деревяшка в руках Облака выглядит жутким оружием - а ведь она аккуратная, без острых краев и прочего.
- Рубашку снять. Спиной и раненным плечом ко мне. Подушку закусить. Дернешься - костей не соберешь, - некогда часть спинки кресла приземляется на кожаный диван, в который самый уставший от идиотов в мире человек упирается коленом, мысленно прикидывая, а хватит ли его стратегического запаса на это недоразумение. И сколько у него займет дорога до Палермо за мотоциклом, на котором эту балду можно будет довезти до клиники Каваллоне, где ему выдадут ударную дозу пламени солнца и восстановят кость.

Отредактировано Hibari Kyoya (19.05.2017 04:02:27)

+2

8

My Darkest Days — Save Me (Demo 2008)
Look into my eyes
there’s nothing inside
just sit and stare
the more you want to try
the further inside
there’s nothing there

Стены комнаты забивают своей строгостью и безупречностью. Они выглядят фальшивыми, идеальными и жутко неуместными, настолько, что аж тошнит от этого. Зато трупы и два полутрупа смотрятся здесь как нельзя гармоничнее. Вокруг разруха — которую сам же и учинил — а он возвышается над всем, сидя на своём троне из тел. Любовно гладит лезвие меча, перекрашивает гарду и острие в красный. Идеальный красный, такого больше никто не сумеет добиться. А голову его венчает корона из птичьих черепов. Вороньи черепа — наиболее подходящее украшение для Ямамото.
Он любит гармонию и красоту. Он в восхищении от сотен нескладных отвратительных деталей. Ему очень хочется выколоть себе глаза, проковырять дыры до самой черепушки и затем выскрести ножом — или ногтями, нет большой разницы — все те образы, вспышками отпечатывающимися внутри. Его оглушает болезненная яркость того, о чём никогда не сможет забыть. Стены не дарят чувство защиты или хотя бы малое тепло, от них за версту пасёт обреченностью и предчувствием казни.
Алехандро. Имя-то какое. Звучное, красивое, практически идеальное. Просто песня. Заупокойная и с нежным придыханием.
По этому мертвецу не прочтут ни единой молитвы. Бог его не примет в свои объятия.
За кровь ты заплатишь кровью, даже если на этой крови твоё имя числится лишь формально и отдалённо. Умей выбирать сторону и знай, что он все тебе лгут.
Тем временем, в углах ехидно шепчутся и скулят демоны. Они уже заждались своего пиршества. А Такеши ловит себя на мысли о том, что в проклятых стенах невыносимо хочется курить, рыдать и выть. Выть, кстати, особенно. Когда на тебя смотрят подёрнутые багровой дымкой глаза, вымаливающие быструю и лёгкую смерть — невозможно не захотеть ослепнуть. Он бы с радостью, честно.

— Да будет тебе, Хибари, — Такеши поднимает голову и поворачивается лицом к Кёе, шутливо щурит глаза и едва заметно улыбается, пару раз махнув рукой. Рубашку он незаметно опускает, прикрывая рану. Отчего-то не хочется, чтобы Хибари видел это всё. — Ты посмотри на бедного парня, он даже дышать не может, не то что устраивать целый квест-марафон. Хотя я, вообще-то, ему предлагал побегать наперегонки, но он отказался. Может решил, что будет некрасиво, если мы тебя не дождёмся. Сознательный.
Его слова льются нестройным потоком, создавая хоть какой-то фон. Такеши знает, что его даже и не слушают вовсе. Он говорит сам для себя. Разговор вместо ударов по своему же помятому телу. Чтобы не разбиться вдребезги и потом не сидеть идиотски на коленях, по уши в клею, в попытках заново собрать всё то, что уже давно держалось на соплях.
Ямамото пересиливает себя и пробивается ко второму дну, где теплится ещё немного воли. Он поднимает взгляд и тут же натыкается на чужое обезображенное страхом бледное лицо. Хвалёной силы воли хватает лишь на то, чтобы смотреть стеклянным взглядом.
Он уже знает, что должен увидеть, просто не совсем в курсе, в каком виде это самое «что» предстанет перед ним сейчас.
Такеши с тоскливой жалостью смотрит на разбитое, замызганное отчаяние, которое ещё совсем недавно было человеком. Выпачканное красным, разорванное на сотни мелких кусков желание спасти топит его с головой, не давая и шанса.
Только один полутруп будет смотреться здесь действительно гармонично. Ямамото забирает эту роль себе.

Такеши помнит тот день, когда впервые окрасил свои ладони настоящим красным, неясными и отрывочными фрагментами. Как старое немое кино, где нет никаких красок и слов. Вообще ничего лишнего — статичный ряд картинок-роликов, приправленных навязчивой мелодией. Это то, как он видел происходящее. Это то, как он его чувствовал.
Как чувствует сейчас.
Может, он видел тогда не себя даже, а кого-то другого. Правду знают лишь двое: один из них — Такеши. Второй не Тсуна. Это важно. Это хорошо, что не Тсуна, так лучше.
Кровь от простых ранений всегда отлично отмывалась, она не оставляла никаких следов и памяти. Такеши просто улыбался, пожимал плечами и забывал. Он спокойно шёл дальше, потому что так его научили. Это ему молотом вбил Скуало, с наслаждением придавливая голову к наковальне.
Да, ранил. Да, покалечил. Да, сделал больно. Но не убил же, в самом деле, так чего трястись и ныть лишний раз. Не будь сопливым мальчишкой, Ямамото, ты никого не обманешь напускной улыбкой. Только идиотов.
Такеши даже и не помнит, как вообще дошёл до того момента. Просто внезапно очнулся и понял, что сидит на залитом водой и кровью паркете. Вокруг него растерзанные и покромсанные тела, а он просто сидит, крепко цепляясь за алую рукоять Шигуре Кинтоки, и во весь голос смеётся. Трясётся, словно в лихорадке, срывается на надрывный сиплый кашель и всё равно смеётся.
Это жутко.
Такеши впервые в жизни понял, что действительно может быть таким же пугающим, до остановки сердца, как и Хибари. Внезапные смерть, насилие и жестокость бьют куда больнее. Не далёко уковылял он, как ни старался.
Это отвратительно.
Таким его и находит Сасагава: жалким, сломленным, сдавленно смеющимся и судорожно пытающимся оттереть кровь с лица. В голове Такеши к чертям взрывается мир и забрызгивает всё невкусным серым.
Сасагава говорит что-то о том, что всё произошедшее — это ничего. Что так бывает и что Такеши ни в чём не виноват — конечно, как же иначе, как Дождь Вонголы вообще может быть виновен в массовой резне, не шутите так — и что теперь всё в порядке.
Всё не в порядке. Но Ямамото берёт себя в руки. Он бы повесился, если бы мог, но вместо этого просто совладает с собой, чтобы было. Но кто-то всё равно на ухо тихо нашёптывает призывы к суициду. Такеши хорошо знает этого "кого-то". Даже слишком.
Рёхей крепко сжимает его плечи, не сильно трясёт и клянётся в том, что никто ничего не узнает о произошедшем. Первый камень брошен.
Рёхей берёт всё на себя, потому что он действительно классный старший брат и Солнце. Такое Солнце, которое привычно взваливает на себя ещё одну непосильную задачу: залечить ранения в растерзанной душе Ямамото. Потом уже дальше было легче, но правды так никто и не узнал.
Рёхей был надёжнее, чем те каменные стены, которыми Такеши оградил себя в мифическое «после». Такеши был ему благодарен. Как никому.
Легче ему правда не стало, просто внутри теперь всё сводило от обглоданной пустоты. У него ещё был шанс выползти и оклематься.

Такеши не любит цифры, их символичность и многозадачность. Но мысленно считает каждую прошедшую секунду. Отсчёт изредка прерывается особенно громкими всхлипами жертвы и тогда Ямамото приходится начинать считать с самого начала.
Откровенно говоря, ему вообще уже чихать на то, почему Скварчалупи оскалились на Вонголу. Даже если он является Хранителем Вонголы, даже если он близкий друг своего Дона, даже если ещё тысячу раз «если» — Ямамото не интересует даже сотая доля того, что творится в семье. Банально и бесполезно — без разницы, делайте что хотите. Позовите, когда буду нужен.
Нужен он был часто, как бы это ни было удивительно.
Наркотики? А, ладно. Оружие? Без проблем. Массовые зачистки непокорённых? Как хотите. Только всё это мимо Такеши. Не связывает себя какой-то определённой работой, даже не потому что бессовестный и беззаботный бездельник — но не без этого — а потому что в мафии, банально, не такой работы, которая бы подошла Такеши. Он не занимается вопросами поставок нелегальных товаров, не лезет во внутренние разборки и грызню, он даже не убивает, когда нет повода. Ямамото Такеши — сам себе Дождливое Облако, которое волшебным образом бродит в стороне, но всегда оказывается в гуще событий. Не так чтобы ему вообще хотелось.
Вряд ли кто-то в Семье вообще смог бы ответить на вопрос о том, какие же функции выполняет Хранитель Дождя. Ямамото тоже не мог, да ему и не надо.
Его основная функция в том, что он не отсвечивает лишний раз. Ему так удобно и комфортно.
Он запрокидывает голову на спинку дивана, лениво смаргивает плывущие перед глазами пятна и бессмысленно разглядывает белоснежный потолок.
Ему отвратительно смотреть на показательную казнь. Он её не хотел.
Счёт пошёл заново.

Ямамото вздрагивает и открывает глаза, тут же натыкаясь взглядом на донельзя спокойного Кёю. Его будит режущий слух крик и ударивший в ноздри запах палёной плоти. Не самое неприятное, бывало и намного хуже. За чужой спиной разверзлись врата Геенны Огненной. Или типа того.
Такеши хочет сказать что-нибудь внятное, но язык распух и будто бы приклеился к нёбу. Ужасно хочется почесать рану на боку. Разодрать ногтями до мяса, чтобы полилась кровь и чесаться наконец перестало.
Ямамото не подходит красный цвет. Они не сочетаются, совсем никак. Багровые пятна выглядят на нём нелепо и до ужаса неправильно: как поддельные штрихи на известной картине. Грубо, смешно и чертовски глупо.
— Хорошо потрудился, — наконец выдавливает из себя Такеши, непослушными пальцами перехватывает бутылку, открывает и тут же вливает в себя несколько добротных глотков. Горло обжигает и Ямамото кривится, высовывая язык. Затем тихо, себе под нос бормочет, — а можно мне другого бармена?
Ямамото трясёт головой и вновь пьёт.
Хибари идёт красный. До безумия и дрожи идёт. Не слишком смешная притча: про того, кто может всё и того, кто не может ничего. И что-то о том, что Всемогущий, на минуточку, заебался за всеми разгребать. Такеши не смеётся, но очень хотел бы. За ним сейчас нехило так разгребли. Вот бы и в голове такую же чистоту навести: да-да, с теми самыми показательными казнями-сожжениями - то, что доктор прописал.
— Не понял эту часть, где ты меня то ли калечить собрался, то ли лечить. Так что из этого? — Такеши с улыбкой смотрит в непроницаемое лицо Кёи и понимает, что если не заткнётся, то обязательно будет первое. Потом немного второго и снова первое. Его персональный круг Ада. Там ему пропишут по самое: «Ахаха, Кёя, перестань, я же так умру…а, ты этого и добиваешься, извини, эту часть я тоже не понял!».
Он осторожно, стараясь не бередить рану, стягивает повязку с плеча, насквозь пропитавшуюся кровью, и неловко стягивает с себя рубашку.
— Можем поиграть в «камень-ножницы-бумага», чтобы я тут не вырубился, — он делает ещё несколько быстрых глотков и зубами крепко вцепляется в свёрнутый рукав рубашки.
Такеши демонстративно игнорирует запах жжённого человеческого мяса, сводящий его с ума.
Его это не касается.
Снова счёт заново.

+2

9

Кея привык. Очень быстро привык. И к показательным казням, и к холодным пальцам Костлявой, одобряюще сжимающим его плечо - всегда левое. Разучился видеть сны, в которых его увещевали и обвиняли. Изнутри ни его кожу, ни сердце, по заверениям некоторых отсутствующее, ни душу, эфемерную и слепую, ничего не терзало. Уже. Он спокойно воспринимает и запах крови, и паленое мясо. Эта было частью работы - кондитер вечно в муке и пудре, мафиози вечно в крови и боли. Приятного мало. Да и плевать. Облако принял данность с простотой и легкостью - да, он не по локоть в крови руки вымарал, он в ней может захлебнуться. Но плавать ведь умеет. Спокойно вяжет себе плот из трупов. Поэтому его появление не сулит ничего хорошего. Люди пытаются успокоиться. Люди пытаются забыться. Считают, что закрытые двери их уберегут. Что крепкие стены их спасут. Что их дома - их крепости. Пытаются спасти свое наследие. Бывшие школьники несут свою правду добрыми улыбками, договорами и кровью. Человеческими жертвоприношениями. Те бывшие школьники, ровесники которых развлекаются играми. С карточками и перестрелками глазами.
Город засыпает. Просыпается мафия.
При определенном взгляде Облако похож на воплощение милосердия, такое, со светом за спиной, протянутой рукой и молчаливым, но таким понятным "герои не умирают". А потом ты понимаешь, что свет за спиной - костры Преисподней. И протянутая рука выбивает тебе ребра. И все молчаливое и понятное грохочет безысходностью и отчаянием, отскакивая от острых граней стальных глаз с хрипящим "Аллилуйя". Хибари уверен, что умрет шестого числа. Что это будет в январе. И что в году непременно будет шестерка. Тогда некоторые - не все, конечно, но будут и такие - непременно возопят "а мы же говорили". Шестьсот шестнадцать - истинное число зверя, что бы кто не говорил. Энгельс еще постулировал. Он же утверждал, что Антихрист - миф. А Хибари-то реальный. Ужасный и жуткий. Он не был, впрочем, воплощенным жестокосердием. Скорее Равнодушием. Знал точное время растворения тела в азотной кислоте - и какой раствор окислителя добавить, чтобы тело разъело вместе с костьми. Время гниения в багажнике в приятные солнечные весенние деньки в Италии. Скорость смерти от асфиксии. Точное время смерти от пули в печени. Двадцать способов свернуть шею за три секунды. И все это - с абсолютно равнодушным лицом и совершенно отсутствующим сожалением. Жалость - чувство слабое, неприятное, оно точит изнутри - Хибари уверен, что бабочек в животе не бывает, только глисты да червяк-жалость, жрет тебя, грызет, заставляет думать не о том. Ему он не по зубам. Слишком каменное лицо, слишком твердое сердце, ни откусить, ни переварить.
А Такеши дырявый. И морально, и физически. Кея такое чувствует, Кея такое знает. Кея много знает. Во всем, что касается убийств, его знание ужасающе полное. Он не умеет успокаивать и поддерживать - никогда такого не получал в детстве, вот личность и сформировалась какой-то искалеченной и изломанной, сам Хранитель считал это несомненным плюсом. Не умеет и не хочет этому учиться и сейчас - чтобы чему-то научиться, нужно это понять, нужно это нести, содержать - содержать жалость не хотелось. Это как иммунитет - его после инъекции-убийства надо вырабатывать самому. Зубами рвать живую плоть, свою катастрофу разгребать самому. Иначе - никак. Облако не может присесть, похлопать по плечу, тепло улыбнуться и сказать "забудь". Потому что его работа - это клеймо. Горящий в темноте факел Посмертной Воли его Босса. Он не предлагает и не просит, он приказывает - "Помни". Его работа рычит и скалится из-под пепла - "Так будет с каждым". Он понимает людей в моменты вроде нынешнего - он понимает и их страх, и опускающиеся после ненужного кровопролития руки. Ничего такого никогда не испытывал - но понимал. В такие моменты был очень хорошим психологом. И помогать умел только врагам - без сумбурных восклицаний и шума. Но иногда очень жестоко. Как помочь Такеши Кея не знает. Вернее, как помочь так, чтобы он остался жить. Он может предоставить только свое присутствие - то самое, от которого в шумных залах веет могильным холодом, а улыбчивые Доны боязливо шушукаются. То, от которого Семья лишается врагов. Мафия ведь бизнес семейный.
Улыбаться и поддерживать - нет.
Перчатки он стягивает. В них удобно убивать, удобно ездить, но не зашивать. Вытягивает холодными пальцами из внутреннего кармана - не правого, где покоились документы и телефон, а левого, предназначенного на "черный день" -  небольшой набор хирургических игл, одноразовых, запакованных, как на подбор, мелкий моток хирургической нити, махонькую пачку с бинтами, все сокровище медицинское укладывается на спинку дивана. Пинцет оставляет в кармане. Сквозное - значит, вытаскивать нечего. Это нехорошо. В чем-то. Сам пиджак сбрасывается к перчаткам и деревяшке на диван, манжеты фиолетовой рубашки расстегиваются быстро, рукава Хибари засучивает. В идеале - он должен взять иглодержатель. Но уж чего нет. И так при себе много носит "на случай". Он, конечно, много ранений может вынести, но много ранений и смерть от кровопотери - это такие разные и далекие вещи. Особенно если до ближайшего места, где тобой займутся свои, больше пяти сотен километров. И такое бывало. У Кеи практика ого-го. Упаковку разрывать Облако не спешит, только приоткрывает слабо, чтобы, удерживая через нее инструмент, продеть нить. От чужих попыток пошутить и в лице-то не меняется, может, у коллеги уже бред начался.
- Покажешь камень - я доломаю тебе плечо кулаком. Покажешь бумагу - пощечиной выбью челюсть. Ножницами твоими же ткну тебе в глаза, - Хибари Кея - хреновый игрок. Это вроде как знают все. Азарт он проявлял только в битвах с сильными соперниками. А тут. Ну, битва за жизнь - это, конечно, сильно, но разглядывать с этого положения ситуацию не хочется. Поэтому пока Облако думает о транспортировке этого не тела - всего-то калеки. Им повезет, если у местных мертвецов есть машина - у Дона должна быть, во всяком случае. В идеале - это должно быть что-то хоть малость просторное. То есть надо просить высшие силы доказать свое существование тем, что в гараже будет не итальянская машина. Итальянские внедорожники отвратительные. А боссы большинства мелких семей отчего-то демонстративно патриотичны.
Демонстративность доверия не внушала.
- Слушай меня внимательно, - Хибари едва заметно хмурится и говорит спокойно и вкрадчиво, не столько пытаясь успокоить, сколько выдавая ЦУ, он же не детский врач, чтобы обещать конфетки за хорошее поведение, - сейчас будет больно. Ты не выпускаешь ткань изо рта и не болтаешь. Зря не взял подушку, но воля твоя, не раскроши зубы. Твоя работа - успокоиться и ровно дышать через нос. Кричать можно. Дергаться нельзя, - Кея задумчиво разглядывает чужое ранение, слабо щуря пасмурные глаза, - рана не такая большая, умереть от болевого шока ты не успеешь.
Успокоил так успокоил, да, Ямамото? Не стесняйся, обращайся.
Облако знает, что делает. Не сказать, что профессионал - редко других зашивал. Да и вообще - он по образованию с трупами работает, а не спасает их. Да и по роду занятий тоже как-то чаще доводит до смерти, а не отбирает у нее клиентов. Прости, бабуся, этого пока оставят на грешной земле. Страдать, разумеется. Так что будем вытаскивать. Что поделать-то. Диафиз, на первый взгляд, не шейка, но тут уж без рентгена не обойтись, а гроза когда-то только Намимори не какой-то там американский супергерой, чтобы и глаза-лазеры, и глаза-томография, и глаза-глаза. Но пока похоже на диафиз. Это хорошо. Из раскрытой бутылки виски льется резво и заливается в рану, вымывая и осколки кости, и кровь, и заразу. Самое сложное в зашивании таких ранений в полевых условиях - отсутствие возможности нормально упереться в плечо при смыкании тканей. Но Жаворонок управляется и с этим - отточенным движением делает за раз стежок, управляясь за минуту с небольшим. После стягивает собственный галстук, подхватывает с чужой стянутой рубашки второй - и с самым сосредоточенным видом располагает один на сгибе локтя, а второй придерживает у самого плеча, подозрительно его оглядывая, словно пытаясь таки выявить у себя способности к зрению сквозь кожу и мышцы. Что-то шипит под нос про бесполезных травоядных, лезущих на чужую территорию и неумеющих прибрать собственное дерьмо, что-то про сопли Бовино, что-то про всю Вонголу на все десять поколений. Про себя, конечно. Вслух ограничился только травоядными. После в две петли просовывает деревяшку - и аккуратно затягивает, пристально наблюдая за движением постепенно встающей на место кости. Грубая работа - но до госпиталя дотянет, руку не потеряет, значит, все правильно сделано. Пусть и грубо. Рука чужая прижимается к чужому же боку - и привязывается обхватывающими чужую, все такое чужое, кто бы сомневался, грудную клетку языками галстуков, фиксируя многострадальную конечность.
Игла аккуратно цепляется за манжету и блестит легким полумесяцем. Потому что выбрасывать иглы - оставлять лишние улики. А нам лучше работать без них. Кое-кто и без этого наследил. Хибари лишь устало вздыхает, щурясь и оценивая ровные швы. Хорошо отработал. Хоть памятник ставь. Да вот никто не оценит. Разве что тлеющий труп у батареи. Да он как-то не особо пускался в раздачу бурных оваций и обильных восторгов. Если бы он это делал, был бы повод задуматься. А так - пустяки. Вот, сидит тут один живой труп. И скорее жив, чем мертв. Как бы не пытался укрыть ранение на боку.
- Притворись дохлой рыбой и всплыви брюхом вверх, травоядное, - Кея демонстративно встает и кивает на диван, мол, укладывайся уже, не трать мое время, - руку не тревожь. И не опускайся резко. Иначе повысишь давление и усилишь кровотечение.
Облако знает, о чем говорит. А руки его знают, что делать. Хибари приказывает - потому что не умеет просить. Хибари говорит о травоядных - потому что не видит хищников.
Разве что в зеркале, но это уже переизбыток себялюбия какой-то.

+2

10

Brian Tyler — Further
«Джейсон, посмотри на себя. Посмотри на себя! Тупой, блять, белый мальчик. Ты пришёл сюда — в мои сраные джунгли, и решил, что ты, блять, воин! Ты думаешь, что знаешь, что такое — убивать?»
Ваас Монтенегро.

Конфетка и поглаживания по голове сейчас ой как не повредили бы. Такеши даже не стыдится таких слабых мыслей. Это нормально. Это, чёрт возьми, реально нормально. Он же не стальной, чтобы с улыбкой насвистывать детские песенки, пока в него — пока ещё живого — тычут иглой.
Не в глаза хотя бы тычет — неплохо.
Не пытает, а лечит — волшебно.
Не сжигает, не убивает, а спасает — восхитительно.
Ямамото не нужны дурацкие слова успокоения — от Кёи их вообще странновато было бы ожидать, разве что в приступе смертельной агонии и то в качестве спасительной иллюзии — ему вообще ничего не нужно. Он просто хочет домой. Выспаться. Просто выспаться.
Сколько он не спал нормально, постоянно гонимый странными ночными кошмарами? Неделю? Год? Несколько лет?
Он не спал нормально уже, кажется, тысячу лет.
Такеши громко стонет, крепко сжимая зубы, до противного скрипа ткани. Ткань, пропитавшаяся его слюной и кровью, кажется, неприятно обдирает уголки губ, но Ямамото не обращает на это внимания.
Привкус палёного оседает на языке и в ноздрях. Такеши дышит надрывно, неровными всхрипами-вздохами-стонами. Потрясающая комбинация. Хибари наверняка привык именно к этому.
Он стонет и забывает то, о чём и почему это делает. Не только стонет. Вообще всё вот это.
Стонет, но не позволяет себе лишний раз дёрнуться и уйти от неприятных прикосновений.
Одна Смерть избавляет другую Смерть от, смешно, смерти. Это тебе не носиться по бейсбольному полю в средней школе. Это что-то намного глубже, намного сильнее и безжалостнее.
Он не помнит и стонет.
Забыл? Забыл.

«Никто не должен выжить».
Вот так теперь звучат приказы. Ну как, нравится тебе так жить?
Не нравится. Не живёт. Выполняет приказы.

В ангаре воняет сыростью и плесенью. Откуда-то сверху, с прогнивших труб — они вообще когда-нибудь были целыми? — капает застоявшаяся вода. В углах слышен стрекот крыс. В полумраке неярко поблескивают скопившиеся под трубами лужи.
Вонь аж глаза заставляет слезиться.
Мужчина, едва заметно покачиваясь, стоит перед Ямамото на коленях, собирая пыль и грязь штанинами дорогущего костюма. Руки его надёжно стянуты проволокой. Здесь вообще бывали люди, до них двоих? Такое чувство, что нет. Такеши неприязненно морщится. Такеши возвышается над стоящим на коленях мужчиной. Словно Ангел Правосудия, вознёсший копьё аккурат над сердцем врага. Он с отстранённым отвращением смотрит на правую сторону лица ублюдка, превращённую в кровавое месиво, буквально несколько минут назад, руками, собственно, Ямамото. Не очень аккуратная работа, зато теперь эта паскуда соответствует своему прозвищу.
Bifacciale. Двуликий. Ха. Сраный мудила он, а не двуликий.
Продажа своих и чужих — какой-то глупый способ покончить с собой. Не тянет он ни йоту на того персонажа, каким его нарекли.
И сдохнет он соответствующе. Такеши об этом лично позаботится.
Дуло упирается в чужую левую щеку.
— Мне нужна информация. Вопросы, надеюсь, ты расслышал. Экономим время: ты говоришь — я тебя убиваю быстро и безболезненно, ты не говоришь — я отстреливаю тебе яйцо. А потом второе. Дальше уже придумаю потом, что отстреливать следующим. У меня хорошая фантазия.
Такеши не использует пламя. Он даже меч с собой не взял. Не то чтобы этот хрен не заслужил использования даже самой малой капли пламени (так оно и есть), просто его не должны засечь. Не более того.
Такеши не гордец, чтобы делить людей на группы. Другой вопрос, если перед ним — сраная крыса, а не человек.
— Давай, стреляй, дорогая, — ухмыляется мужчина. Эта бесстыжая, наглая и совершенно сумасшедшая ухмылка, на разбитых вдребезги губах, выводит Такеши из себя. Почему именно ему всегда попадаются такие. Среди мафиози не так уж много обезбашенно-храбрых людей. Такеши — чёртов везунчик. Он магнит для храбрых и не страшащихся смерти. Всё бы так, но ещё Такеши видел уже прежде таких, как этот Се-е-ерджио: сейчас он начнёт палить из пушки и первое же, что отстрелит у «храброго» — та самая храбрость. — Давай же, красавчик. В штаны наложил, ага? Бывает, понимаю.
Не очень-то умно злить того, у кого в руках оружие, тогда как сам ты — по самое горло увяз в жидком дерьме. Но Такеши понимает. Это такой способ высказать — как же это слово-то на итальянском правильно? — а, disprezzo, точно, оно самое.
Презрение. Очень умно. Очень храбро. Но, если честно, ни хрена подобного.
Такеши прикрывает глаза. Сейчас он досчитает до трёх. И всё будет кончено.
Раз.
«Если не можешь уснуть, милый, то считай звёзды», — мать улыбается настолько ярко и живо — ему приходится щуриться и чаще моргать — и ласково треплет Такеши по волосам. Он крепко-крепко жмурится, до появляющихся на обратной стороне век цветных кругов. Мать ласково почёсывает его своими ногтями где-то возле затылка.
Там тоже теперь звёзды. Падающие.
Два.
Иногда лучше не знать, что к чему, и к какому финалу близится.
Иногда лучше не питать никаких надежд или же иллюзий.
Какой вообще нахрен смысл спасать человека, чтобы потом его все равно убить?
Такеши открывает глаза и выравнивает дыхание.
— Давай же, жалкий щенок! — выплёвывает мужчина, ядовитой яростью обливая его с ног до головы. Такеши тонет в чужом дерьме. — С большим чувст…
Три.
Такеши не дослушивает и спускает курок.
— Твою мать, ублюдок! Ты мне ухо отстрелил, говнюк! Я же нихуя теперь не слышу этой стороной.
— Вот и хорошо, мы удостоверились в том, что со слухом у тебя и до этого были реальные проблемы. Что же ты так, Серджио, денег срубил много, а пожадничал отдать врачам, чтобы исправили все твои дефекты? Теперь-то уже поздно, уши тебе ни к чему. — Такеши ставит оружие на предохранитель, ловко затыкает его за пояс брюк, пряча под рубашкой. Ладонь он опускает в карман, доставая складной нож и открывая его аккурат перед чужими глазами. — Теперь проверим зрение.
Зрачки мужчины расширяются от страха. Такеши вполне добродушно улыбается, покрутив на пальце колечко рукояти и доверительно глядя в чужое лицо.
— Эй-эй, Серджио, да ты не бойся так. У меня нет медицинского образования, если честно, но я слышал, что это не больно, тем более я обещаю быть понежнее, ты мне ещё нужен. Ладно, не смертельно уж точно должно быть. Самое неприятное, кажется, когда выдавливают глазные яблоки пальцами. Но, не будем забегать вперёд, вернёмся к этому позже.
— Ублюдок.
— Начнём разговор заново, о’кей?

Когда экзекуция и расправа над плечом наконец заканчивается, Такеши только криво улыбается. У него нет сил даже шутить. Даже просто выдавить из себя жалкое: «Спасибо, Кёя, за то, что я теперь проживу ещё немного дольше, до следующего вот такого карнавала». Это тоже шутка была бы, конечно же. Следующий он тоже переживёт. И следующий после следующего.
«Ты — чудовище, Ямамото. Посмотри на себя. Посмотри на то, что с тобой стало».
Кёя — чудовище.
Они с Такеши вообще в этом похожи. На этой почве они, наверное, и смогли найти некоторое подобие общего языка. Такеши точно не помнит, как и почему так вышло, и чем дело-то закончилось. Хибари изредка приходит к нему на помощь, не чихвостит и не калечит лишний раз. Мог бы. Но в своём этом «ты — чудовище» — они чертовски, до противного схожи.
Хотя, нет. Кёя, возможно, в тысячу раз честнее Такеши. Он хотя бы никогда не прячется за благородными мотивами и никогда не старается оправдать кровь на своих руках.
У Такеши всегда были серьёзные проблемы с мотивацией и последствиями.
Ямамото — чёртов удачливый засранец. Его убивали уже тысячу и один раз (возможно, каждый день, кто знает), а он всё оживал. Снова и снова. Будто бы застрял во временной петле, из которой его не вытащит даже чёртова смерть. Как же это невероятно.
Голова трещит нещадно, Ямамото тянется дееспособной рукой к бутылке, делает несколько глотков и внезапно давится, когда слышит, как Кёя упоминает о ране в боку.
Такеши готов в голос застонать, но вместо этого громко и надрывно откашливается, легонько постукивая себя кулаком по груди. Алкоголь неприятно обжигает горло и, кажется, лёгкие.
— Я и без того теперь прямо Франкенштейн, Кёя, — неловко шутит Такеши, всё её сиплым после кашля голосом. — Спасибо тебе. Так что…
Такеши замолкает, отведя взгляд от Кёи и переводя на окно. Неясный шум с улицы заставляет насторожиться.
Гости. Очень вовремя.
— Я бы выбрал поездку в пригород. Знаешь, ветер, солнце, свежий воздух — лечат они покруче иглы и навороченных лекарств.
Такеши не говорит о том, что во дворе их поджидают неожиданные гости. Наверняка Кёя заметил их даже первее. У этого парня потрясающий нюх на кровь.
Так вообще всегда бывает. Особенно когда ты помнишь совершенно всё, что было до этого, и единственное, что тебе пока еще дорого — это собственный же рассудок.

...

Ну, ты понял, какой кусок поста лишний и вообще выбивается из канона))) На него же я потратил большую часть времени, ахах. Ах, как же я люблю эти: /внезапно ушёл во флешбек/.
Наверное, стоило как-то указать, что этот флешбек - прямое следствие флешбека предыдущего поста. Но делать этого я, конечно же, не буду.
Куча всяких отсылочек к Far Cry 3. Извини :"D. Перевдохновился. Больше так не буду.

+3

11

Kamandi x Polo - Tears Made Our Team Strong

Хибари слышит сразу. Чует за сотни метров, слышит шорохи и двигатели, чувствует пламя. Даже не дергается - ему нельзя. Только неуловимо напрягаются мышцы, готовящиеся сорваться в кровь. Чужую. Здесь его охотничья зона, его угодья. Ему здесь спокойно и комфортно, как дома. Здесь он свой. Царь и бог, душеприказчик и распорядитель мертвецов. Трехголовая псина и неумолимый Стикс. У хищников есть особое терпение - настойчивое, неутомимое, упорное, как сама жизнь. У них нет гиперинтуиции боссов Вонголы. У них есть их инстинкты. Им не нужно чужое, чтобы охота была успешной, достаточно собственных ресурсов. Им не нужны примочки, чтобы понять, что все будет плохо - Кея чует гнилых людей за версту, а потому знает, кто и зачем приходит на переговоры. Ему не нужны высшие силы, чтобы чуять приближающуюся опасность. Он чует ее сам. Как источник наибольшей. Ему не нужна мотивация. У него есть дисциплина. Мотивация слишком зависима и хрупка. Дисциплина лучше. Она жесткая, хлесткая - и есть всегда. От нее не отучишь.
Вы знаете, как выиграть войну? Порядок, дисциплина, подчинение.
На доске он всегда был ферзем. Наверняка черным - Хибари идет черный. Он ходит так, как захочет, он - самая сильная и страшная фигура. При таком вопросе закономерно спросить, кто является королем. Савада? Ферзь только покачает головой - и пойдет туда, куда захочет. Он расстановку фигур давно понял. Рехей - он ладья. Пробивная, идущая только прямо. Ямамото - слон. Идет только белым клеточкам и только по диагонали - обходит, кружит вокруг, танцует. Слон черных клеток - Гокудера. Такой же танцор. Идеальный исполнитель. Ламбо - он  вторая ладья. Та, с которой никогда не сделают рокировку - но которая в теории может пригодиться. Мукуро и Хром - два коня. Тоже танцуют. Только вот Такеши танцует, чтобы не задеть невинных и не убить лишних. А Мукуро танцует, чтобы вогнать трезубец между лопаток. И траектория у них самая непредсказуемая. Савада - не король. Король - самая слабая фигура, самая зависимая. Боссу таким быть нельзя. Король - это интересы Семьи. Пешки-подручные, Хранители-фигуры. Босс всем этим играет. И защищает интересы клана. Вот такая вот партия.
- Право выбора я тебе не давал, - одна холодная ладонь ложится на чужие лопатки, вторая упирается в грудь, укладывает Такеши на спину, - после клиники вернемся к этому разговору.
Свернутый рукав в рот чужой возвращается резким движением. Зашить надо. Хочет того Дождь - или пытается откреститься. Решать не ему. От него теперь вообще ничего не зависит. Ни количество убитых, ни время отбытия. Все в руках местного хозяина. А уж у него-то все по расписанию. И обед, и гора трупов, и выбивание информации.
Он слышит едва различимый стук ботинок у входа - и делает последний стежок на ране. Слышит скрип кожаных туфель у лестницы - уже прихватывает бинтом вымоченную в виски марлевую салфетку. Делает все быстро, отточено, словно каждый день спасает незадачливым мечникам их бесполезные, но веселые жизни. Вставляет вторую иглу в тот же рукав, теперь сверкает двумя полумесяцами на собственной рубашке. Надевает перчатки обратно на холодные тонкие пальцы - костлявые, а потому так похожие на рученьки самой роковой женщины во всей истории. Смерти. Кого-то в коридоре от вида трупов тошнит - Облако мягко скользит ко столу и достает из ящика револьвер, чужая задержка играет ему на руку - равно как и собственная уникальная память. Изящный Chiappa Rhino оттягивал руку. Странный выбор, у того же Гизони спроектированы восьмизарядники, просто другая фирма. Хозяин-барин, впрочем. На пути к двери проверяется барабан - шесть из шести. Пусть и полный, но не густо. Хранитель мягко присаживается справа от дверного косяка, собирается, что кошка перед броском, тихо щелкает курком - взводит внутренний. Это же не пистолет, тут без затвора. Буквально сливается с темнотой. Первый успевает только поморщиться от запаха паленого мяса и волос, Хибари вытягивает руку и стреляет аккурат в подбородок - подхватывает падающее тело на руки, чужой пистолет подкидывая Ямамото. Но взглядом предупреждает, что это - чисто для самообороны. Чисто на всякий случай. Теперь это территория зачистки. Территория хищника. И делать все будет он. В последний момент еще кивает на свой пиджак, мол, захватить не забудь. Остается надеяться, что Такеши аккуратный - и все.
Пять патронов. Судя по звуку - подбегают тоже пятеро.
Хорошо.
Облако бесшумно вдыхает. Зрачки его резко сужаются, намереваясь превратиться в две махонькие черные дыры.
Тело чужое - оно вместо щита. Это привычная форма укрытия. Темный коридор освещает пламя Облака - это Ролл из наручников вернулся в кольцо. Грохот. Это тела падают. На любой вопрос, звук, цвет и запах у Хибари есть ответ или пояснение. Он привык к этому очень быстро. Словно что-то такое всегда сидело под кожей и ждало своего часа. Специально часы подкручивало. Как в Аленьком Цветочке. Только вот вместо поездки к Чудищу, а убивать чудовищ и не стать таковым самому невозможно, Кея стал им сам.
Спросите у любого из шести трупов.
Седьмой показывается не вовремя. Патронов нет. Но Рино шестидесятый - потрясающе тяжелый. Почти килограмм. А Хибари меткий и сильный, бросок, опять же, что надо. Он едва успевает среагировать. В чужой лоб револьвер прилетает быстро - тело с грохотом падает. Дальнейшие действия - исключительно автоматические. Подобрать чужой пистолет, подойти к валяющемуся, отправить контрольный в голову. Прислушаться, задумчиво слизывая кровь с перчаток. Так. Шум в другом крыле. Значит, есть минут семь. За эти семь минут Хранитель успевает обыскать трупы на предмет оружия. На ладонь, едва материализовавшись в воздухе, с мягким "кпью" шлепает ежик, устало потягивается. И смотрит так ласково и нежно, что удостаивается слабого почесывания под подбородочком. Хорошее создание. Умное, верное и любящее. И смертоносное. Обычно мало у кого хватало самообладания не удивиться или не усмехнуться, мол, какое же из ежа оружие. Потом их хватал. Кондрашка. Ежик слабо щурится, совсем его сегодня загоняли. Кея едва заметно улыбается, шепча одними губами "бедненький мой".
Через несколько секунд бедненький вспарывает стены шипами, прокатываясь по поднимающимся на лестницу с хрустом перемалываемых костей. На ежиных колючках веселое соцветие затухающего пламени - желтого, зеленого, красного, прямо светофор.
Где-то про себя Кея думает, что Рино надо прикупить. Хороший аппарат. В коллекцию его отправит. Надо будет отдать нужные распоряжения Кусакабе.
Облако спешит. Заметно спешит. Заметно хочет как можно быстрее всех попереубивать. С лестницы спускается живо. Собой представляет прямо картину с прекрасным принцем: изящная, пусть и полуразрушенная и окровавленная лестница, ну, какой принц, такая и лестница, рубашка фиолетовая слабо вымазана в крови, рукава закатаны, ладони в черных перчатках. Жуткий принц, словом. Еще и пистолет так деловито перепроверяет. Мягко кивает ежику - наш принц не только умеет спускаться по лестницам быстро, он еще и друг зверятам - вот и канарейка желтая на плечо села. Белоснежка: Дарк Эдишн. Хиберд ласково чирикает "Хибари" своим очаровательным голосочком - и срывается в коридор. Наблюдает за Такеши, перебирая перышки в крыле. И готов следовать за каждым шагом Дождя. Следит умница. Заботливая желтая кроха.
В парадной ломаются кости и грохочут выстрелы. Облако зарабатывал ужасающую репутацию кровью и потом. И щелчками затвора. Когда на него накидывается носитель Грозы, он просто мягко избегает электрического захвата легким уходом вниз, проскальзывает под правой рукой, накидывает собственной локоть петлей на чужую шею, рывком разворачивает, выбивая из под ног опору, шея хрустит и ненормально расслабляется - позвонки ломать довольно просто, если умеешь правильно вскидывать тело. Когда в руку с обмякшим телом вцепляется еще один грозовой, сходство заметное, значит, родственники, японец просто блокированной рукой легко ведет в сторону, труп из захвата падает, ладонь описывает полукруг и смотрит дулом пистолета в чужое лицо. Не выжидает, стреляет сразу, свободной рукой блокирует носителя Урагана с горящим пламенем ножом, отбрасывает четким ударом локтя в нос, стреляет в двоих справа, приподнимающему ураганному загоняет его же нож в глазницу, с треском проворачивая лезвие. От болезненного, но вполне ожидаемого удара по спине какой-то деревяшкой, кажется, обломок входной двери, слабо выгибается, оборачиваясь и засаживая нож в лоб, резко разворачивается - снимает троих слева, в подбегающего здоровяка отправляет последнюю пулю, его коллегу прикончить сложнее, приходится подбежавшему упереться в плечи, сделать на них свечку на руках - и, приземлившись за спиной, свернуть шею. Спина от удара слабо ноет, но проходит это быстро. Примерно в это же время Ролл заканчивает кататься по телам тех, кто оставался на улице - и вновь исчезает в кольце. Трупов заметно прибавилось. Кея только расслабленно потягивается, похрустывая плечами. Перешагивает через мертвецов, довольно щурится от ветерка, вдыхает носом сумерки. Видимо, здесь закончили. Дыра в стене подпирается плечом, а руки скрещиваются на груди. Так Хибари отдыхает после проделанной работы.

Отредактировано Hibari Kyoya (08.06.2017 03:24:35)

+1

12

Когда Хибари говорит — Такеши просто слушает. Негласное правило, действующее только с Кёей: завались или получишь в нос. Такеши заваливается, слушает и не перебивает — даже не потому что по большей части Кёя предпочитает не распыляться на мелочи и говорит односложно, отрывисто, веско и отрезками, как если бы соседняя страница в книги была выдрана с корнем, и не ясно, что ж там дальше-то было и что всё это означало — а затем смотрит на него пару мгновений и, найдя что-то в ответном взгляде, кивает и одними губами произносит:
— Принято.
Такеши, если честно, тоже не любит распыляться на мелочи. Это секрет, о котором он никому никогда не расскажет. Но уж если на что-то себя и тратить, то обязательно на масштабное — не завоевание мира, конечно же, но где-то и оно имеет место — такое, чтобы точно запомнилось и отложилось где-то глубоко внутри, меж двух соседних рёбер. И чтобы вспоминалось с теплом, а не вот этим всем, что сейчас. И это не так очевидно, как могло бы быть.
А с Хибари оно вообще всё иначе всегда и совсем неочевидно — не как у нормальных людей, ага?
Такеши может привычно шутить, и шутит, не без этого, а может просто рассказывать что-то быстро и без кривляний: будто ставит галочки во внутреннем списке и идёт дальше. Тут вряд ли угадаешь, как лучше, но Кёя молчаливо подсказывает, что лучше быстро и по-делу (но конкретно это Такеши не всегда предпочитает услышать). И если Такеши действительно серьёзен, то значит и у Кёи он не в долгу. Даже если так всё получилось. Не очень-то хорошо.
Рана превращается в неровную — надрывную, будто резали его пилой с огромными зубьями — линию. Такеши смотрит в потолок и в глазах у него раздражающе рябит, грызёт и режет, и узоры на древесине танцуют. Здесь линия жизни, которую они отмеряют сами. Она единственная, которая танцевать не стала.
Взгляд у Хибари слишком уж прямой и выжигает всё внутри если не дотла, то так, что точно останутся шрамы. Такеши рефлекторно вскидывает бровь, щерится в улыбке и затем вновь вгрызается взглядом в потолок.
Ирреально. Как будто они ставят заранее провальную сценку на школьном фестивале, а заваливает всё именно Такеши, не обладающий даже зачатками актёрского мастерства. Зато Хибари точно затащит выступление, куда же без этого.
Ямамото прекрасно знает, что человек рядом с ним не единственный здесь, что за тонкими стенками, в углах и щелях ждут другие, но это не останавливает и не пугает. Наоборот, придаёт силы, заставляя кровь в жилах биться сильней и согревая сердце. Улыбка ползёт по губам, растягивая сведённые судорогой щёки.
— Спасибо, — невнятно булькает Ямамото — кровь, незаметно накопившаяся во рту, вылетает кровавыми бабочками и мягко ложится на воротник — когда Хибари отстраняется и молчаливо сообщает о том, что сеанс экзекуции окончен и пациент может катиться либо в могилу, либо на все четыре — как угодно.
Это всё лишнее. Но тело у Такеши сейчас такое лёгкое, как один из тех цветастых шариков, которые торговцы надувают для детей на фестивалях. Ещё чуть-чуть — и улетит. Остатки адреналина постепенно испаряются и им на смену приходят первые отголоски разрывающей боли.
Такеши на автомате ловит не повреждённой рукой пистолет и притуплённо салютует им, как-то косо и, кажется, даже не в ту сторону. Глаза уже давно заволокло серой пеленой, мешающей нормально воспринимать реальность.
Не то чтобы он надеялся, что свезёт и обойдётся, но что-то такое было.
Сердце бьётся громко, ухает в груди и уже не знает, между какими рёбрами лучше выпрыгнуть, чтобы сразу и наверняка. Случится чудо, если он не проблюётся прямо на дорогой ковёр и не завалится на него же. Покойникам уже насрать, а для Такеши приятного мало, что уж там.
Ямамото откашливается, сплёвывая кровь, вперемешку со слюной, на пол, утирает рот тыльной стороной руки и тянется в карман за одной из коробочек. Процент его полезности уже давно ползёт к отметке минус бесконечность и здесь минус на минус вряд ли даст плюс. Кёджиро ласково клюёт его в щёку, Такеши пальцем нежно проводит по пернатой голове и хрипло выдавливает:
— Подсоби ему там, чтоб не перенапрягся.
Это тоже скорее для успокоения самого себя. Вряд ли Хибари когда-то нужна будет его помощь, но лучше уж перестраховаться.
Когда ласточка вылетает из комнаты, Ямамото устало откидывается на спинку дивана и почти что жалеет, что не дано ему захлебнуться в ударной дозе Пламени Дождя. Было бы очень кстати. Он неловко закидывает чужой пиджак на плечо и, чуть погодя, тоже выходит — можно сказать, что выползает — из воняющей жжёной плотью комнаты.
Этот рубеж уже пройдён, но дальше не лучше, если честно.
Такеши видит усеянный трупами паркет и чувствует себя глупой птицей, ведомой инстинктом, но не может ничего с собой поделать. Или не хочет — потому что, если он всё правильно понял, у Кёи точно такая же проблема. Они не могут не идти дальше, даже если в этом самом «дальше» — полная и беспросветная жопа. Куда ж ещё хуже-то?
Ямамото уже практически ничего не видит — чёртова пелена, вымывающая и выбивающая зрачки — присутствие Хибари он чувствует кожей. Шестым чувством, затылком, всем телом и всем своим существом. Он не видит, но прекрасно знает, что сейчас происходит там, куда тот пошёл: и Каин, и потоп, и что-то там ещё.
Цинизма Кёе не занимать — Такеши и не стал бы, самому никак не хватает — это клокочет где-то глубоко внутри, там, где точно не увидеть и не потрогать. Такеши чувствует и улыбается.
Его ведёт напрочь и навзничь.
Во рту вновь возникает привкус крови — прокусил щёку, надо же, когда только успел, а? — в горле першит от вставшего комом, где-то у самой гортани, запаха дыма. Кровь и запах не горчат, — не настолько, чтобы это правда заметить и не отмахнуться — а вот бойня, которую вновь великодушно (ли) утраивает Хибари, заставляет рот кривиться от горечи, хуже которой не придумаешь. Хуже которой давно уже не было.
Такеши знает, что Хибари умеет улыбаться так, что противники немедленно бегут с поля боя; так, чтобы Такеши невольно широко улыбался в ответ, отзеркаливая то, что видит перед собой; так, чтобы зверь внутри снова зарычал — не устало и побито, а уже иначе — только от одной мысли о том, что, казалось, давно застыло, забылось и исчезло.
Даже в этих широтах, где всё и всех забывают, сжигают и зарывают — ещё что-то возможно.
Губы будто режут лицо на две части — так непривычно задолбало улыбаться. Слишком широкая, практически от уха до уха. Нет у Такеши никакого страха. Ни перед сильными противниками и одиночеством, ни перед Хибари, притягивающего противников и одиночество.
Никакого страха. Потому что Кёе цинизма не занимать, а Такеши всё ещё улыбает.
В ушах основательно шумит, когда он останавливается и неловко приваливается плечом к дверному косяку и немигающим взглядом наблюдает за происходящим. Тени топят заляпанные уже засохшей кровью ботинки, ненасытно взбираются по рукам, лижут лицо, чтобы наконец съесть его с головой. Когда солнце на мгновение показывается в одном из окон, тени слегка растворяются, залегают у Такеши где-то под веками, делая его старше, чем он есть.
Хибари танцует где-то в тени. Тень разбавляется лишь короткими красными всполохами. Такеши знает Кёю достаточно давно и неожиданно хорошо: они ещё слишком молоды, и уже вдвоём такие старики.
Чужое присутствие — злое, враждебное — ощущается кожей, и Такеши рывком выставляет меч в блок на рефлексах. Одного упустил. У Такеши даже не сбивается дыхание, когда он добивает противника и вновь устало прислоняется плечом.
Отзвуки хруста чужих костей и предсмертных воплей заползает сквозь внутреннее ухо глубже в тело, теребят и щекочут рёбра, как гейша — струны сямисэна. От этого колебания сердце мечется чуть сильнее, чем обычно, а по телу проходит зябкая дрожь и тысячи мурашек.
— Го-ород на ю-юге, всегда тепло-о и тёплые там лю-юди, — Такеши смотрит и тихо намурлыкивает какую-то глупую детскую песенку, которую слышал когда-то давно. — Парам-пам-пам, если ты уви-идишь, то точно не узна-ешь…
Мир вертится перед глазами, даже если их закрыть, но Такеши не закрывает и негромко продолжает петь, на ходу додумывая то, что никак не хочет вспоминаться. Не закрывает…
— … и ка-аждый из них, ско-оро умрёт.
… и постепенно, понемногу, возвращается назад, в сейчас.
Через минуту он вдруг понимает, что вокруг стало слишком тихо. И опять кривая улыбка — в пол-лица, как на масках демонов во время О-Бон. Улыбка ползёт по губам, как ползут вечером тени от столбов по дороге. Тени всё ещё сгущаются, но это не так важно — Хибари закончил.
— О, ты уже всё, Кёя, — неясно зачем, резюмирует Ямамото и неловко отталкивается плечом от косяка. Кёджиро тут же, как по команде, подлетает к нему и мягко опускается на плечо.
— Умница, — нежно шепчет Ямамото. — Славно потрудилась, можешь отдыхать.
Единственный, кто здесь не славно потрудился — сам Ямамото. Но это несущественные детали. Ямамото, нарочито бодрым — насколько возможно — шагом подходит к Кёе и склоняет голову набок.
— Чертовски неудобная штука, — со смешком, шутливо жалуется Такеши, указав пальцем на перетянутую руку, затем аккуратно стягивая с плеча пиджак и протягивая его владельцу. — Чуть не помер, пока дошёл до тебя. Не уверен, что мешает больше: это или сломанные рёбра, серьёзно.
Зрение неожиданно проясняется — Такеши знает, что это временный эффект, держащийся на соплях и силе слова — но становится легче и как-то ебануто-весело. Кажется, что в грудь упёрлось солнце — горячо и почти больно.
— Жутко хочу домой. Поехали.
Такеши незаметно выдыхает и проходит мимо Хибари, направляясь к выходу. Сейчас бы выпить прохладного пива и поспать. Забыть о той огромной ноше, которую он давно носит внутри, между рёбрами-струнами.

+1


Вы здесь » KHR! Dark Matter » Личные эпизоды » Never Wanted to Dance


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC